Алехо Карпентьер – Весна священная (страница 79)

от учеников все скрою, а когда что-нибудь начнет вытанцовываться, нащелкаем фотографий, и поеду в Париж хлопотать насчет сезона. Причем одна. «Если бы ты ехала в Нью-Йорк, там почва готова,— говорил Энрике.— Управилась бы за две недели. А в Париже надо осмотреться. Вообще, там дела делаются неспешно. Здесь я строю отель, больше чем дней на восемь, ну — десять, отлучиться не могу». Я успокоилась. Мне мерещилось, что я весело суечусь у распахнутых шкафов, снимая с плечиков платья, выбираю косметику, повсюду чемоданы и сумки, как в те годы, когда я кочевала с театром. Однако приходилось взять себя в руки. Мы решили, что я поеду месяцев через пять, примерно в середине апреля, когда там спадут холода, от которых я отвыкла. До Мадрида — самолетом, иначе нельзя, через Штаты меня не пустят,— потом поездом, все же я родилась в эпоху паровозов и летаю как можно меньше. А пока что взгляну на свою работу построже, потребовательней, посуровей, меньше полагаясь на быстрый эффект. Тут нужно резать по живому, парижский ценитель не американский. Сперва подтяну труппу как следует, а потом уж стану добиваться максимальной свободы и попробую возродить жест, учитывая пределы, поставленные временем и ритмом, а в идеале попытаюсь достигнуть естественного преображения образа. «Я разуваюсь, дабы ничто не мешало мне идти к пламени»,— говорит Пруденций; Жан- Клод (почему я вспоминаю его в такие минуты?) переводил мне это с латыни. Что ж, на пути моем к пламени разуюсь снова, чтобы обулись другие. Я выражу себя с другими вместе, в других. Многое стало мне ясно. Пережив удар, я выходила из темной ночи (и снова думала о том, кто открыл мне стихи Хуана де ла Крус...). 29 Мне казалось естественным, что наши богачи считают своим долгом выбрасывать что ни год совершенно новые машины, заменяя их «последней моделью» на североамериканский, довольно низкопробный лад («женщины оборачиваются, когда он проедет в новом «линкольне»»—уверяет реклама); мне казалась естественной, повторяю, эта непрестанная смена окрасок и силуэтов, и, когда я увидела, как к чемоданам моим приближается машина Ольги и за рулем сидит шофер в грифельно-серой куртке, мне почудилось, что это—музейный экспонат: «изотта-фраскини», 329

черная, строгая, ничуть не обтекаемая, на высоких колесах, чуждая прихотям крикливой моды, величавая и неторопливая, словно карета, в которой король едет на коронацию. Мы с Ольгой ревели и целовались, как русские бабы, не стыдясь ни слез, ни радости, мы же не виделись так долго и шли все эти годы такими разными путями. Подруга моя раздалась, и нарядная дама в драгоценностях ничем не напоминала тощенькую танцорку прежних дней. «Да, Верочка дорогая, да, и не говори, сейчас бы я прямо с гран-жетэ шлепнулась на задницу... Чего же ты хочешь? Плюхалась я и раньше, хотя — помнишь? — мы делили с тобой бутерброд, на второй денег не было». Она болтала, болтала, болтала с веселым жизнелюбием киевлянки (они ведь куда живее москвичей, не говоря о тех, кто вырос в Петрограде, pardon, в Ленинграде), стремясь рассказать мне все, что с ней было после того, как нас раскидали все эти передряги. «Maintenant, finí les régimes pour maigrir. Je me tape la cloche» \ Хватит огуречных салатов, чая без сахару, вареной рыбы; и так довольно настрадалась ради дела, в котором без большого таланта просто тянешь лямку, зная, что стукнет тебе тридцать пять—и ты старуха. Спасибо еще, если ты, как Никитина— помнишь, она чудесно танцевала Кошечку? — сможешь преподавать или там ставить, как Сережа Украинский и Антон Долин. Нет, Верочка, нет, когда началась война, я встретила Лорана (сама увидишь, не делец—гений, из камня деньги выжмет), он в меня влюбился, а я-то, смех один, подумала, что он из всемирного союза педерастов, очень уж вежливый, элегантный, делал дивные букеты в японском стиле, пришепетывал даже — ан нет, решила я разобраться толком, как там что, и представь, чуть не умерла от счастья. А твой — ничего? Ну, конечно! У тебя вечно чувства, так вот, короче говоря, мы друг другу до того понравились, что решили пожениться, для меня — самый лучший выход, годков мне прибавлялось, танцевала я всегда не очень, балет ничего бы мне не дал, к тому же—с самой войны труппы куда-то разбежались, и представь, кто бы подумал, пока там все спасались, метались, думали, немцы сожгут Париж и перебьют французов, кто бы подумал, люди еле живут, а мой Лоран проворачивает великолепные дела, я тебе говорю, Веруша, у него это в крови, отправь его на необитаемый остров, он тут же продаст кому-нибудь песок (Ольга смеется), да и вообще при немцах в Париже было вполне терпимо, театры работали, Серж 1 Кончены диеты для худенья. Жру и жру (франц.). 330

Лифарь поставил «Ивана-Царевича» Вернера Эгка, я была еще ничего и думала даже, что Лоран финансирует постановку, где я буду сама себе хозяйка, полная прима, а не кто-нибудь, как у этого грубияна Дягилева,— и ругают, и вышвыривают, если не нужна,— составила я программу, а потом думаю, нет, стоит ли дуру корчить, как Ида Рубинштейн. Серов ее писал— помнишь? — муж платил за самые распышные спектакли, ставили в Парижской опере, а она и не понимала, что народ ходит не на нее смотреть, а слушать музыку и поглазеть на декорации, она ведь приглашала знаменитых художников и композиторов, конечно, что было, то было, для нее написали две дивные партитуры, Дебюсси—«Мученичество Себастьяна», Равель—«Болеро», но, Верочка миленькая, это не по мне, нет и нет, намучалась я у станка, наголодалась, икра тоже не для собак (смеется), и какие вина, и ликеры, то-то я и раздалась, сама знаю, но Лоран любит таких, в мусульманском вкусе, у него бабушка из Марокко, и вот, пожалуйста, катаюсь, можно сказать, в исторической достопримечательности, прямо Ротшильд какой-нибудь или Гуль- бекян, живу на Жорж Мандель, принимаю весь Париж—да, много что изменилось! — а тут ты мне и пишешь, что придумала хороший спектакль, а я тебе пишу, так оно и есть, лучше Лорана никого не найти, он всех знает, объяснит тебе, как и что, а может—не скажу, дело его! — может, и сам пособит, если увидит выгоду, хотя он не занимается театром, нет, он покупает-продает, просто не поверишь, целые суда рыбы, австралийских овец, индонезийские кофты, японские лампы, теперь их всюду берут, корейский стимулятор для мужчин, желе из маточного молочка, полнейшая чушь, и картины, да, картины—Кирико, Гриса, сюрреалистов, купит тысяч за двадцать пять, а продаст за сто, скажу тебе между нами, ты же как родная, Верочка, недавно он всучил американцу Эль Греко, так это такой Эль Греко, как я (смеется). Вот твой отель, Верочка. Подыскала, что ты просила— старый, тихий, удобный и с виду миленький. Вот он. Перед ним—Жанна д’Арк, она так глупо погибла (кстати, сожгли ее или повесили? Да, сожгли), за то, что выгнала англичан. Ужасно жаль, что мы сегодня расстанемся, нас с Лораном пригласили на обед к министру, будут самые сливки, политики, писатели, один с Гонкуровской премией... ах, Веруша, как все переменилось! А мне столько надо тебе рассказать... Ну, завтра, завтра... Чемоданы madame —в 215! ...Проспала я до десяти (это я! А у себя, в Гаване, вскакивала до рассвета, чтобы полить цветы). Сейчас я зарываюсь с головой 331

в пуховую подушку, когда же приносят чай, узнаю неповторимый вкус слоистого, хрустящего рогалика. Открываю «Фигаро», чтобы узнать, что тут идет в театрах, и с разочарованием, которое смягчает лишь мое нынешнее благодушие, вижу, что в опере сегодня «Фауст», а через несколько дней—«новинка», веберовский «Оберон», «Манон» — в «Опера Комик», «Мизантроп» — в «Комеди Франсэз», какая-то пьеса про мужа-жену-любовника, с кроватью на сцене, с многочисленными рогами и запутаннейшей интригой — в Пале-Рояль. Обратившись к событиям дня, узнаю, что в Лионе произошел «hold-up» 1 по-американски, финансисты переругались непонятным мне манером, а блистательный Г.П.Д. (кто же такой Г.П.Д.? Генеральный Педераст?) какого-то предприятия убил свою жену — неужели здесь еще есть мужья и жены? Какой-то газетчик упорно доказывал, как важна именно сейчас Бандунгская конференция, «Конференция третьего мира», на которой выступит Неру, о нем я слышала, и неведомый мне китаец Чжоу Эньлай. (Интересно, что еще за «третий мир»? Где он? Разве мир не один у нас, со всеми пятью материками?) Соберутся 29 африканских и азиатских стран. Меня это не касается и не трогает, ибо Латинская Америка—мир, открытый Колумбом,— никак не связана с «третьим миром». Тем более страна, где я живу, она еще в начале века была испанской колонией. Мне дела нет до «третьего мира», и я листаю газету. Так, в зале Плейель—большой блистательный концерт, будет «Эдип» Стравинского, и концерт этот входит в серию выступлений, призванных защитить культурные ценности Запада. Прекрасно, я очень рада, но и разочарована — честно говоря, и это меня не касается, но мне досадно, уж нет ли в этом туманном понятии «Запад» какого-то шовинизма, не отрицают ли здесь ценности других, дальних стран, весьма достойные признания? Защита западной культуры. Охрана западной культуры. Культура Запада... Я думаю об этом не первый раз, думала и на Кубе, довольно часто, читая издания «Диарио де ла Марина». Меня раздражало, что «Запад» — вроде бы и не на таком уж Западе, граница его проходит довольно близко. А знает ли этот Запад, освященный старыми статуями греко-римских богов, древнюю, дивную теогонию Мексики и Перу? Можно ли считать его жителями негров, которых привезли на Кубу современники Лопе, Кальдерона, Гонгоры и Сервантеса,— тех негров, чьи потомки благодаря мне станцуют обрядовые танцы на музыку, 1 Налет, грабеж (англ.). 332