Алехо Карпентьер – Весна священная (страница 59)

у Гаспара, вела меня в бой. Я перечислял места боев, в которых мы оба участвовали, и радовался, когда Гаспар говорил: «Ты держался молодцом в тог день». Мне надо было убедиться, что он но-прежнему дружески ко мне расположен, и неуверенно, почти умоляюще, скрывая стыд, я спросил: «Ты, наверное, думаешь, что я стал буржуазной свиньей?» — «Ладно. Будем считать, что ты богач, имеющий совесть, вдобавок не трус и не лишен общественного темперамента. Поэтому рано или поздно, если только тебя не испортят в твоем кругу, ты придешь к нам. Уже и сейчас ты «тихонько, тихонько склоняясь», как пел один мексиканец в Беникасиме. Помнишь?..» ' Я помнил; сколько радости доставляло мне вспоминать прошлое вместе с человеком, пережившим его рядом со мной! Перед ним я не должен выступать в роли рассказчика, повествующего о своих странствиях и приключениях... С того самого дня я проводил время с Гаспаром охотнее, чем с кем бы то ни было. Он часто приходил к нам перед вечером и от нас шел работать в «Монмартр»; по понедельникам же он был свободен и ужинал с нами. Гаспар приносил свою трубу в футляре, выложенном красным бархатом, и всякий раз Вера восторгалась его игрой — верностью и чистотой звука, прекрасным легато, четкостью музыкальной фразировки, смелым использованием верхних регистров; перед тем как отправиться в кабаре, он «разогревал губы» на террасе, люди выходили на балконы, высовывались из окон: «Счастливо праздновать!» — кричали они, смеясь; дружно жили соседи в этом старом квартале, который я так любил за его особый тон, стиль, за «домового», как сказал бы Гарсиа Лорка, прогуливавшийся когда-то под аркадами Плиса-Вьеха... Когда Гаспар уходил, если Вера была не слишком утомлена после работы в школе, мы шли на старинную Аламеда-де-Паула, садились на каменные скамьи, глядели на порт, на мачты, на путаницу снастей, похожую на движущуюся декорацию, и думали— Вера, наверное, о втором акте «Джоконды»1 или о ночном корабле из «Тристана», я же читал, отдыхая под тихий плеск волн от дневной суматохи; ведь там, над Пасео-дель-Прадо, едва только перейдешь из старого города в новый, день навязывает тебе свой лихорадочный ритм... Потом мы возвращались домой по тихим длинным пустым улицам, в свете фонарей асфальт казался свинцово-голубоватым, дышал накопленным за день зноем, а иногда фонари раскачивались от ветра и разноцветные * 1 «Джоконда» — балет итальянского композитора Амилькара Понкислли (1834—1886). ‘ • 247

блики плясали на поверхности двух больших стеклянных шаров, красного и голубого, над дверью старинной аптеки, где стояла в витрине пробирка, а в ней — здоровенный закрученный спиралью глист с головой, как у дракона... Здесь не было светящихся реклам, сгущалась в тишине ночная тьма вокруг каменной громады собора, вокруг дворца нунция, во дворике под спящими пальмами. Иногда Гаспар и Вера беседовали о музыке. Вера верила в общечеловеческое значение музыкального фольклора, считала, что распространение его — путь к взаимопониманию между народами: в XIX веке русская музыка завоевала Европу, позднее венгерские и цыганские мелодии, благодаря Листу и Брамсу; к началу XX века — цыганские оркестры; лет через десять — аргентинское танго; совсем недавно—всепобеждающий джаз, а в наши дни — кубинская музыка, и т. д., и т. д., все это доказывает, что... «Русская музыка исполнялась в симфонических концертах; венгерские мелодии использовали в своих произведениях великие композиторы; цыгане — изумительные скрипачи, аргентинцы виртуозно владеют бандонеоном, американские саксофонисты и трубачи отличаются редкостным мастерством,— решительно возражал Гаспар.— Фольклорные мелодии, как они есть, в том виде, в каком их поют и играют в местах, где они родились, могут заинтересовать только своих и только у себя. Никто не станет играть на дудке, в которую часами дуют индейцы в Андах, разве что родится новый Луи Армстронг, играющий на индейской флейте, но опять же это не фольклор. Кубинская музыка популярна во всем мире исключительно благодаря профессиональному мастерству ее исполнителей».— «А танцы?» — «То же самое. Народный танец прекрасен в своем контексте, но попробуй поставь его на сцене так, как он есть,— получится длинно, однообразно, скучно. Для сцены придется малость его переделать, ввести в другие границы, приспособить к театральным условиям, чтоб он смотрелся в свете рампы. И выйдет уже не фольклор, а искусство, интерпретация на профессиональном уровне. И исполнители тоже, откуда бы ты их ни добыла, пусть хоть из самой что ни на есть чертовой глуши, все равно, они обязательно станут профессионалами, а это уже дело совсем другое... Нельзя в театре танцевать так, как танцуют там», И Гаспар с несколько таинственным видом указал на другой берег бухты. Он, видимо, подразумевал какие-то обряды синкретической веры, ритуальные танцы и музыку, в -Регле и Гуанабакоа собирались жители деревень то в день святого Лазаря, то в день 248

святой Варвары, а чаще'всего — в день Святой Девы Милосердной дель Кобре. Сохранились еще абакуа сказочные «дьяволята», ведущие свое происхождение от времен народа йоруба, необычайные их костюмы Вера видела на гравюрах художников прошлого века—Миаля и Ландалуса, которые я ей показывал. Она собиралась изучать нашу народную хореографию, и для начала ей очень хотелось посмотреть древние ритуальные танцы. «Даже если ты туда пойдешь, это ничего не даст,— говорил Гаспар.— Там столько народу толчется, танцоров даже и разгля- деть-то почти невозможно. Давка, теснота, сам черт ногу сломит. Вдобавок, если ты вдруг явишься — белая женщина, вроде как полька...» — «Благодарю...» — «Да брось ты! Я просто хочу сказать нездешняя, они, конечно, застесняются. Есть, правда, одно местечко, там ты могла бы кое-что увидеть...» И вот как-то вечером мы отправились в то самое «местечко», переплыли бухту на катере, сели в автобус в Регле возле мексиканской таверны, яркой, будто пончо, где пахло водкой из агавы и салатом из агуакаты, а примерные патриоты вопили, на свой мексиканский манер, поднимая тосты во славу родных мест Халиско или 11енхамо... «Местечко» оказалось домом негра-музыканта, пианиста и певца, под названием Снежный Ком; хозяин был на гастролях в Южной Америке, дом он оставил незапертым, чтобы соседям было где устраивать семейные празднества;* старая его матушка вовсе этому не препятствовала; сейчас она готовила на большой плите ольету — кушанье из кукурузы с «горящими хвостиками», ходила по кухне танцующей походкой, звенела большой ложкой, словно бы музыка уже началась. Сперва все шло обычным порядком, как на любом деревенском празднике, женщины скромно уселись вокруг площадки для танцев; но вот здоровенные молодцы, что днем работали грузчиками в порту, ударили в барабаны, и барабаны зарокотали. Сухая дробь, то редкая, то частая, двойные удары, синкопы, тремоло, одинаковые по силе, но в постоянно изменяющемся ритме, все вместе составляли какое-то единство; барабаны вступали один за другим, вплетались, как голоса в фугу, во что-то целое, спаянное, созданное инстинктивным чувством гармонии. Одна за другой стали выходить в круг пары, к величайшему изумлению Веры, пары не обнимались, мужчины не пытались прижимать к себе женщин, здесь никто не танцевал cheek-to-cheek\ как это принято в европейских дансингах. Люди — и это больше Всего 1 Щека к щеке (англ.). 249

поразило Веру — танцевали, чтобы танцевать, сам танец как таковой доставлял им удовольствие, приносил радость; женщины трясли плечами, покачивали бедрами, извивались всем телом, иногда, если мужчина подходил слишком близко, женщина отскакивала, как бы пыталась спрятаться, он настойчиво преследовал ее, а она, полная лукавства, соблазнительно вращала бедрами; и тем не менее все дышало чистотой древних обрядов, где даже эротика подчинялась законам гармонии и была исполнена архаического сакрального смысла. Потом был перерыв, из кухни принесли кастрюли с кукурузой «с горящими хвостиками», от них шел адский аромат индейского перца; когда поели, Гаспар поговорил с барабанщиками, и Веру усадили на почетное место, напротив женщин, собравшихся кучкой в глубине двора. «Учти,— сказал Гаспар,— для тебя сделают то, что ни для кого не делают: явится дьяволенок абакуа, .только без костюма, на таком празднике ему в костюме нельзя». Снова зарокотали барабаны — совсем в другом ритме, чем прежде,— и вдруг, словно несомый каким-то бешеным смерчем, ворвался танцор, с немыслимой быстротой кружился он на левой ноге, правой вращая над самым полом, промчался через двор и встал, выпрямившись, перед Верой, неподвижный как статуя, тесно сдвинув ноги, сцепив руки. Потом нахмурился сердито и стал бросаться то на одного, то на другого; если человек не отшатывался, танцор останавливался внезапно, делал вид, будто бьет его по голове воображаемой палкой, потом он, снова вертясь, пересек двор и исчез, словно растаял в вихре собственного вращения. Вера, восхищенная, принялась аплодировать. «Перестань,— сказал Гаспар.— Здесь тебе не шоу. Сейчас будет самое лучшее, теперь это очень редко можно увидеть: танец арара»... Четверо мужчин встали по углам патио. И вдруг начали прыгать на месте, не спеша, медленно, один вслед за другим, без всякого усилия, словно на невидимом трамплине, они прыгали все выше и выше, при каждом прыжке поднимая и выставляя вперед согнутые в локтях руки. С каждым разом все меньше касались они земли, а едва коснувшись, снова взлетали. И наконец, мы увидели нечто невероятное — четыре человека парили, в буквальном смысле парили в воздухе, не опускаясь на землю. «Вот это элевация, черт побери!» — вскрикнула Вера. Впервые в моем присутствии она позволила себе грубое выражение. Лоб и щеки ее горели, ошеломленная, потрясенная, смотрела она на танец, изредка сжимала ладонями виски, как делала всегда в минуты крайнего изумления и восторга. Ей хотелось, чтоб чудо продолжалось всю 250