Алехо Карпентьер – Потерянные следы (страница 52)

Убежденный в том, что отправлюсь в путь на следующее утро, я ложусь спать со сладостным чувством облегчения. Теперь пауки, ткущие паутину между балок на потолке, не будут для меня дурным предзнаменованием. Когда все уже казалось потерянным, там, – каким же далеким мне кажется все это теперь, – там мне удалось разрубить законные узы, а успех псевдоромантического концерта для кино помог мне выйти из лабиринта. И вот я наконец на пороге той земли, которую выбрал, и у меня с собой все необходимое для работы на долгое время. Но из смутного суеверия, в силу которого следует допустить вероятность самого худшего, дабы предотвратить и отдалить его, я воображаю себе, что в один прекрасный день устану от того, за чем пришел сюда, или, написав какое-нибудь произведение, вдруг почувствую желание вернуться туда, хотя бы для того, чтобы его издать. Но, даже зная, что я всего лишь притворяюсь, будто принимаю то, чего на самом деле не принимаю, я испытываю самый настоящий страх: страх перед тем, что я только что увидел и выстрадал, тяжесть чего прочувствовал. Страх перед тисками, перед bolge[178]. Я не хочу изготовлять плохую музыку, отдавая себе отчет в том, что изготовляю плохую музыку. Я бегу от бесполезных занятий, от людей, разговаривающих лишь затем, чтобы оглушить себя, от пустых дней, от бессмысленных жестов, от этого над всем нависающего Апокалипсиса. Мне не терпится снова почувствовать ветер между моих бедер, мне не терпится снова погрузиться в студеные потоки Больших Плоскогорий, чтобы перевернуться там, под водой, и увидеть, как окружающее меня живое стекло становится светло-зеленым в лучах зарождающегося дня. И прежде всего, конечно, мне не терпится всем телом прильнуть к Росарио, и почувствовать тепло ее тела, и почти с болью ощутить, как забьется во мне желание… Я улыбаюсь, думая о том, что мне удалось ускользнуть от Гидры, сесть на Корабль Арго, а та, что обозначается знаком Волос Вероники, должно быть, на склонах холма, к которому подступили воды потопа, в эту пору, когда миновали дожди, собирает травы и растирает их в сосудах, превращая в пузырящиеся снадобья; а потом ставит их вызревать под свет луны и на холодную предутреннюю росу. Я возвращаюсь к ней, еще яснее, чем прежде, понимая, что люблю ее; потому что я прошел новые испытания, потому что вокруг я видел лишь лицедейство и притворство. И, кроме того, возникает еще один вопрос, исключительно важный для моего странствия по царству этого мира: в конечном счете на него есть один-единственный ответ, и тут нет дилеммы, – я хочу знать, могу ли я сам располагать своей жизнью или другие будут располагать ею, превратив меня в первого или последнего гребца на галерах в зависимости от того, как я решу: жить самому по себе или служить им. В Святой Монике – Покровительнице Оленей до тех пор, пока глаза мои будут открыты, мои часы будут принадлежать мне. Я сам буду хозяином своих шагов и смогу направить их куда захочу.

XXXVIII

(9 декабря)

Солнце едва вышло из-за деревьев, когда мы пристали к шахте греков; шахта была заброшена, а дом пуст. Я был здесь всего семь месяцев назад, а теперь сельва захватила все. Хижину, в которой я первый раз обнимал Росарио, в полном смысле слова разворотила растительность, пробившаяся изнутри; она подняла потолок и развалила стены, а стебли растений, покрывавшие крышу, превратились в груду сухих листьев и ворох гнили. К тому же последнее половодье было особенно обильным, и потому земля все еще затоплена водой. Дожди в этом году выпали не в обычное время, воды еще не опали, и вдоль всего берега виднеется полоса мокрой земли, покрытая мусором, который река нанесла из сельвы; над этим мусором вьются мириады желтых бабочек, вьются густой тучей, так что достаточно рассечь палкой воздух, чтобы палка окрасилась в желтый цвет. Глядя на них, я понимаю, откуда берутся переселения вроде тех, которые мне пришлось увидеть в Пуэрто-Анунсиасьон, когда небо потемнело от бескрайней крылатой тучи. Неожиданно вода вокруг заклокотала, и целый косяк рыб, которые выпрыгивают из воды, ударяются и наталкиваются друг на друга, переваливают через наше каноэ; река сразу ощетинивается свинцовыми плавниками и хвостами, которые хлопают, напоминая аплодисменты. Вверху треугольником пролетает стая цапель, и тут же, словно по какому-то знаку, начинается концерт птиц, населяющих сельву. Эта вездесущность птицы, взметнувшей крыло над ужасами сельвы, снова заставляет меня подумать, какую важную и разнообразную роль играет птица в мифологии мира. Начиная птицей-духом эскимосов, которая каркает на самом севере континента, ближе всех остальных птиц подобравшись к полюсу, и кончая головами, летающими на своих ушах-крыльях над Огненной Землей, – только и видишь берега, украшенные деревянными изображениями птиц, птиц, нарисованных на камнях и начертанных на земле, таких огромных, что смотреть на них надо с горы; повсюду вокруг нас переливающийся парад этих владык воздушного пространства: птица-гром, орел-роса, птица-солнце, кондор-посланник, ара-метеор, парящий над ширью Ориноко, сенсотли и кецали, и над всеми великая троица – пернатые змеи – Кецалькоатль, Кукумац и Кукулькан.

Мы уже опять пускаемся в путь, и, когда над желтыми бурными водами встает душный полдень, я указываю Симону налево, на деревья, непроходимой стеной запирающие берег и уходящие вдаль насколько хватит глаз. Мы приближаемся к этой стене и теперь плывем медленно, отыскивая знак, который отмечает вход в протоку, проходящую сквозь сельву. Внимательно глядя на стволы, я отыскиваю – на уровне груди человека, если бы тот выпрямился над гладью воды, – отыскиваю те самые три буквы V, вертикально вставленные одна в другую, – рисунок, который можно продолжить до бесконечности. Время от времени Симон, который теперь гребет очень медленно, спрашивает, нашел ли я зарубку. Мы двигаемся дальше. Я так стараюсь смотреть, так стараюсь не пропустить, не оторваться, сосредоточиться только на этом, что проходит немного, и глаза мои устают смотреть на одни и те же стволы. Меня уже начинают одолевать сомнения, быть может, я уже видел его, не отдав себе в этом отчета; быть может, как раз в это время я на несколько секунд отвлекся; и я предлагаю Симону вернуться обратно, но обнаруживаю там лишь светлое пятно на коре или солнечный луч. Симон, не теряя спокойствия, беспрекословно выполняет мои указания. Каноэ продвигается, задевая бортом стволы деревьев, и мне приходится время от времени отталкиваться, упираясь в дерево острием мачете. И от этих поисков знака на бесконечном количестве совершенно одинаковых стволов у меня кружится голова. Однако я говорю себе, что занятие это вовсе не пустое: ни на одном из стволов не было еще ничего похожего на три вложенные друг в друга буквы V. Он существует, этот знак, и то, что написано на коре, никогда не стирается, а потому мы обязательно найдем его. Мы плывем еще с полчаса. И вот из сельвы поднимается черная скала таких своеобразных изломанных очертаний, что, случись нам в прошлый раз добраться сюда, я бы вспомнил ее сегодня. Совершенно очевидно, что вход в канал остался позади. Я делаю знак Симону, чтобы он развернул каноэ и плыл обратно. Я представляю, как он иронически смотрит на меня, и это раздражает меня не меньше, чем собственное нетерпение. Поэтому я поворачиваюсь к нему спиной и продолжаю внимательно осматривать стволы. Если я пропустил, не заметил знака, то теперь, когда мы плывем мимо этой растительной стены второй раз, я обязательно замечу его. Там были два ствола, поднимавшиеся словно косяки узкой двери. А притолока была из листьев, и на середине левого ствола – знак. Когда мы начали путь, солнце стояло над самой головой. Теперь, обратно, мы плывем в упавшей на воду тени, которая становится все длиннее. Я думаю, что ночь может наступить прежде, чем мы отыщем проход, что нам придется возвращаться сюда завтра, и оттого моя тревога растет. Сама по себе неудача не так велика. Только теперь я счел бы это дурным знаком. В последнее время все складывалось так удачно, что я не хочу мириться с этой нелепой помехой. Симон по-прежнему наблюдает за мной с добродушной иронией. Наконец, чтобы что-нибудь сказать, он указывает мне на деревья, ничем не отличающиеся от остальных, и спрашивает, не там ли ход. «Может быть», – отвечаю я, хорошо зная, что там нет никакого знака. «Может быть – так суд не постановляет», – назидательно замечает тот, и в этот самый момент я падаю от толчка на дно каноэ, застрявшего в сети лиан. Симон поднимается, берет шест и погружает его в воду, чтобы, упершись в дно, подать каноэ назад. И в этот самый миг, в ту секунду, пока погружается шест, я понимаю, почему мы не нашли знака и не сможем его найти: шест длиною в три метра не достал дна, и моему спутнику приходится взяться за мачете и рубить лианы. А когда мы снова пускаемся в путь, он вдруг с участием наклоняется ко мне, видимо решив, что случилось какое-то несчастье, – такой, верно, у меня убитый вид. Я вспоминаю, что, когда мы были здесь с Аделантадо, весла все время доставали до дна. Это значит, что река все еще не вошла в берега и что знак, который мы ищем, находится под водой. Я рассказываю Симону, о чем только что догадался. Он отвечает мне со смехом, что это уже приходило ему в голову, однако «из уважения» он не сказал мне ничего; к тому же он думал, что, отправляясь на поиски знака, я помнил о том, что река поднялась. И, страшась ответа, я спрашиваю его, запинаясь, скоро ли, он считает, воды спадут настолько, чтобы мы, как в прошлый раз, смогли разглядеть знак. «Теперь до апреля или мая», – отвечает он, и я понимаю, что это неотвратимо. Итак, до апреля или до мая закрыта для меня узкая дверь в сельву. Я вдруг понимаю, что я, вышедший победителем из испытания ночными страхами и испытания бурей, подвергся решающему испытанию: искушению вернуться назад. Это Рут с другого конца мира направила ко мне посланцев, которые в одно прекрасное утро упали с неба, – посланцы с желтыми стеклянными глазами и рациями на шее явились сказать, что вещи, которых мне не хватает, чтобы выразить себя, находятся от меня в трех часах лета. И я, к удивлению людей неолита, поднялся к облакам за пачками бумаги, не подозревая, что на самом деле меня похищает женщина, догадавшаяся каким-то таинственным образом, что сможет заполучить меня, только использовав крайние меры.