Алехо Карпентьер – Потерянные следы (страница 51)

А через несколько минут я уже познал тоску и разочарование, знакомое тем, кто после разлуки, которая могла бы быть окончательной, вновь обретает знакомое тело, но уже без былого изумления, потому что теперь ничто не связывает их с облеченным в эту плоть существом. Я почувствовал печаль и раздражение против самого себя, почувствовал себя как никогда одиноким рядом с этим телом, на которое уже опять глядел с презрением. Даже подбери я в баре первую попавшуюся проститутку, заплатив ей сколько положено, – и это было бы лучше. Сквозь раскрытую дверь мне видны были рисунки на стене салона, где давались консультации. «Эта поездка начертана на стене», – сказала тогда Муш накануне нашего отъезда; она сочла вещим сочетание изображений Стрельца, Корабля Арго и Волос Вероники, в котором, по ее мнению, третья фигура олицетворяла ее самое. И вдруг совершенно ясно в моем сознании возник смысл предвестья – если это вообще могло что-то предвещать: Волосы Вероники означали Росарио с ее девственными, ни разу не стриженными волосами, а Рут была Гидрой, которая, замыкая композицию, угрожающе раскинулась над пианино; пианино же вполне можно было принять за выражение моей профессии. Муш тут же почувствовала, что мое молчание и полное отсутствие интереса к тому, что я вновь обрел, не означали для нее ничего хорошего. И чтобы отвлечь меня от моих мыслей, она взяла со столика какую-то статью. Статья была напечатана в небольшом религиозном журнале, на который ее подписала монахиня-негритянка, пролетевшая вместе с ней часть пути, когда Муш возвращалась из сельвы. Муш со смехом объяснила мне, что, когда самолет попал в полосу непогоды, она на всякий случай подписалась на этот журнальчик, усомнившись в истинности библейского бога. Раскрыв скромный бюллетень миссионеров, напечатанный на дешевой бумаге, она отдала его мне: «Я думаю, это как раз тот монах, с которым мы познакомились; здесь его портрет». И правда, в жирной траурной рамке заключена была фотография брата Педро де Энестроса, без сомнения сделанная очень давно, потому что лицо его на фотографии было еще очень молодо, несмотря на поседевшую бороду. И с волнением я узнал, что монах предпринял путешествие в земли свирепых индейцев, в те самые земли, на которые он указал мне однажды с Холма Петроглифов. «От одного золотоискателя, – говорилось далее в статье, – который недавно прибыл в Пуэрто-Анунсиасьон, стало известно, что зверски изуродованное тело брата Педро де Энестроса было обнаружено в каноэ, которое его убийцы пустили вниз по реке, дабы достигло оно земель белых и послужило им страшным предостережением». Я быстро оделся и, не отвечая на вопросы Муш, выбежал из ее дома, зная, что никогда больше не вернусь сюда. До рассвета я ходил меж опустевших торговых рядов, банков, молчаливых похоронных контор и уснувших больниц. Я все равно бы не смог заснуть. Потом я сел на паром и перебрался через реку; и там еще долго ходил мимо магазинов и таможен. Должно быть, убийцы, думалось мне, раздели пронзенное стрелами тело брата Педро и каменным скребком подняли его худые ребра; должно быть, они вырвали ему сердце, согласно древнему обычаю. Возможно, они даже кастрировали его; может, содрали кожу, четвертовали, разрезали на куски, как тушу. Я мог бы предположить еще более ужасное, вообразить более страшные зверства и худшие надругательства, которые учинили над его старым телом. И все равно эта страшная смерть не вызвала бы во мне того ужаса, какой, случалось, охватывал меня, когда я видел, как умирали люди, не знавшие, за что они умирают, умирали, зовя на помощь мать или пытаясь руками удержать расползавшееся лицо, на котором и так уже не было ни носа, ни щек. Брат Педро де Энестроса получил наивысший дар из всех, каких мог добиться человек: возможность самому выйти навстречу смерти, бросить ей вызов и пасть, пронзенному стрелами, в борьбе, которая для побежденного станет тем же, чем была победа пронзенного стрелами Себастьяна: посрамлением и разгромом самой смерти.

XXXVII

(8 декабря)

Провожающий меня мальчик указывает мне на дом, говоря, что здесь помещается новый постоялый двор, и я останавливаюсь, испытывая одновременно боль и удивление: в этих толстых стенах, под этим потолком, с которого свисали колыхавшиеся под ветром травы, провели мы однажды ночь над телом отца Росарио. Здесь, в огромной кухне, я приблизился к Твоей женщине, в первый раз смутно ощутив то значение, которое она будет иметь в моей жизни. А теперь нам навстречу выходит дон Мелисио, а его «донья», черная карлица, выхватывает из рук провожающих меня мальчишек три чемодана и водружает их все себе на голову, будто ничего не весят все мои книги и бумага, которыми они набиты до отказа, так что лопаются ремни, – и идет прочь, во двор, выкатив от натуги глаза. Комнаты выглядят по-прежнему, правда, нет уже на стенах наивных старых картинок. Во дворе все тот же кустарник, а в кухне – тот же пузатый кувшин, над которым тогда гулко, как в нефе собора, звучали наши голоса. Но просторный передний зал переделан в столовую и лавку в одно и то же время; по углам здесь лежат мотки веревок, а на полках – банки с порохом, бальзамом и растительным маслом, да еще лекарства в пузырьках необычной формы, словно предназначенные для болезней иных времен. Дон Мелисио поясняет мне, что он купил дом у матери Росарио, которая отправилась со своими незамужними дочерьми к сестре, живущей по ту сторону Анд, в одиннадцати или двенадцати днях пути отсюда. И я еще раз подивился естественности, с которой здешние жители относятся к широкому миру, отважно пускаясь в путешествия по воде и по суше, лишь перекинув через плечо свернутые гамаки; они не испытывают при этом свойственного цивилизованному человеку страха перед расстояниями, которые их отсталые средства передвижения делают огромными. Поставить себе жилище на новом месте, перейти из устья реки в верховья, перебраться жить на другой край долины, которую и пройти-то можно лишь за несколько дней, – в этом для них заключено понятие свободы, и мир оттого предстает им лишенным оград, вех и границ. Земля здесь принадлежит тому, кто захочет ее взять, огнем и мачете расчистит берег реки и возведет на этом месте хижину на четырех шестах; и вот уже это ферма, и носит она имя того, кто провозгласит себя ее хозяином, подобно тому как делали в былые времена конкистадоры, читая при этом «Отче наш» и бросая по ветру ветки. Не знаю, становятся ли они богаче от этого, но в Пуэрто-Анунсиасьон всякий, кто не считает себя обладателем тайны золотого месторождения, чувствует себя землевладельцем.

Запах диптерикса и ванили, наполнивший дом, приводит меня в хорошее настроение. И, кроме того, этот огонь в камине, огонь, на котором трещит искрами окорок тапира, источающий жир и пахнущий неведомыми желудями. Я снова вернулся к этому огню, к живому жару, к этому танцующему пламени; над языками пламени прыгают искры и, опускаясь в пылающую мудрость углей, обретают там, под морщинами серого пепла, сверкающую старость. Я прошу черную карлицу донью Касильду принести бутылку водки и стаканы и приглашаю за свой стол всех, кому вспомнится, что я уже был здесь семь месяцев тому назад; и очень скоро за моим столом собирается народ. К столу пришли, принеся с собой новости с верховий и с низовий реки, и ловец тунца, и матрос, и плотник, так ловко изготовляющий на глазок гробы, и парень с медлительными движениями и профилем индейца по имени Симон, которому надоело быть сапожником в Сантьяго-де-лос-Агинальдос, и потому он решился пойти в каноэ по неведомым руслам рек, набрав с собой товаров для обмена. На первый же мой вопрос они подтверждают, что брат Педро действительно погиб: его труп, пронзенный стрелами и с разверстой грудью, нашел один из братьев Яннеса. Как страшное предупреждение тем, кому захотелось бы вступить в их владения, индейцы пустили изуродованное тело в каноэ по течению, и воды реки прибили усеянную стервятниками лодку к берегу одной из проток, где и нашел ее грек. «Это уже второй умирает так», – замечает плотник и добавляет, что среди бородачей тоже встречаются настоящие мужчины. Затем мне сообщают, что, на мое несчастье, Аделантадо был в Пуэрто-Анунсиасьон всего недели две назад. И снова повторяют живущие здесь легенды о том, чем владеет и что нашел в сельве Аделантадо. Симон рассказывает, что был удивлен, обнаружив в верховьях неисследованных рек людей, которые построили себе жилища и засевают землю, а не ищут золота. Другой слышал о человеке, основавшем в сельве три города, которым дал имена Святой Инесы, Святой Клары и Святой Цецилии, в честь покровительниц трех своих старших дочерей. Когда черная карлица донья Касильда приносит нам третью бутылку настоенной на орехах водки, Симон предлагает отвезти меня в своем каноэ туда, где я нашел инструменты для Хранителя. Потому что я сказал, будто ищу теперь другую коллекцию барабанов и флейт, для того чтобы не объяснять истинной цели своего путешествия. Отсюда я отправлюсь в каноэ с теми же гребцами-индейцами, что и в прошлый раз. Юноша никогда не плавал в тех краях, и только однажды ему привелось издалека увидеть первые громады Больших Плоскогорий. И я соглашаюсь проводить его дальше, за заброшенную шахту греков. Пройдя три часа на веслах вверх по реке, мы доберемся до преграды из деревьев – той самой стены из древесных стволов, что словно сооружена при помощи отвеса, – где и начинается тайный ход. Я отыщу вырезанный на коре знак, указывающий на ход под сводами ветвей. Потом, все время продвигаясь по компасу на восток, мы войдем в воды другой реки, где в один из самых памятных дней моей жизни нас захватила буря. И, добравшись туда, где я нашел инструменты, я отделаюсь от своего спутника и уже никогда не расстанусь с людьми, которые живут в том селении…