Алехо Карпентьер – Потерянные следы (страница 38)
В одно прекрасное утро он выходит к Большим Плоскогорьям. Девяносто дней он бродит по ним, блуждая меж безымянных гор, питаясь личинками ос, муравьями да кузнечиками, как приходится делать индейцам в месяцы страшного голода. И когда он наконец попадает в эту долину, то едва передвигается, потому что на одной ноге у него мясо прогнило до кости.
Местные индейцы – оседлое племя, по уровню культуры схожее с племенами, создавшими глиняный кувшин для погребального обряда, – эти индейцы лечат его травами. До него они видели еще только одного белого и считают, как считают очень многие племена, живущие в сельве, что мы – последние потомки некогда многочисленного, но теперь вымирающего, трудолюбивого, но хилого народа. Выздоравливает он нескоро и за это время успевает втянуться в труды и заботы окружающих его людей. И однажды ночью, у подножья скалы, отливающей оловом в лунном свете, он находит золотой песок. В Пуэрто-Анунсиасьон он обменивает его на семена, какие-то саженцы, сельскохозяйственные орудия и кое-что из столярного инструмента. Во второй раз он привозит оттуда в своей лодке пару спутанных по ногам свиней. Потом – тельную козу и молоденького, только что отлученного от матери бычка, и для этого животного индейцам – как некогда Адаму – приходится придумывать название, потому что такого зверя им еще не случалось видеть. Постепенно жизнь, окружающая Аделантадо, становится ему интересной. И когда по вечерам он купается у подножья водопада, девушки-индианки призывно бросают ему с берега маленькие белые камешки.
Наконец наступает день, когда он берет жену, и в этот день у подножий скал гремит шумный пир. Однажды ему приходит в голову, что если он и впредь будет появляться в Пуэрто-Анунсиасьон с золотым песком в карманах, то очень скоро старатели выследят его, и хлынут в эту неведомую им долину, и изгадят здесь все своей алчностью, злостью и ненасытностью. Желая обмануть закравшиеся в них подозрения, он начинает напоказ заниматься торговлей чучелами птиц, орхидеями и черепашьими яйцами.
И приходит день, когда он догадывается, что основал город. Быть может, он тоже испытал некоторое удивление, какое испытал и я, обнаружив, что глагол «основывать» можно употребить применительно к городу и с местоимением «я». А если допустить, что все города рождаются именно таким образом, то вполне можно ожидать, что настанет время, когда и в Святой Монике – Покровительнице Оленей будут построены памятники, мосты и аркады. Аделантадо планирует Главную площадь, строит Дом правительства. Потом составляет акт об основании города и закапывает его под камнем, на видном месте. Он указывает место, где будет кладбище, чтобы и сама смерть знала порядок. Теперь он знает, где есть золото. Но золото его уже не влечет. Он оставляет поиски Маноа, потому что гораздо больше его интересует теперь земля и еще – возможность устанавливать на ней свои собственные законы. Он не рассчитывает на то, что создаст нечто подобное земному раю, занимавшему древних составителей карт. В этом городе есть болезни, он не защищен от стихийных бедствий и ядовитых пресмыкающихся, насекомых и хищников, которые пожирают заботливо выращенных домашних животных; случаются здесь наводнения и голод, и часто человек оказывается бессильным перед гангреной, отнимающей руку. Но человек испокон веков приспособился переносить эти несчастья, и даже поражение – не что иное, как продолжение этой первозданной борьбы, составляющей один из самых истинных законов существования.
«Пусть золото, – говорит Аделантадо, – останется на долю тех, кто возвращается туда». И это
«Должно быть, именно так жили в городе Еноха», – подумалось мне, и снова в моем сознании всплыл один из тех вопросов, которые одолевали меня в первые часы нашего прибытия. Мы как раз вышли из Дома правительства подышать ночным воздухом, Аделантадо указал мне на встающую стеной скалу, где на огромной высоте неведомыми мастерами были начертаны какие-то знаки; мастера эти могли подняться на такую высоту только по лесам, существование которых на этой ступени материальной культуры невозможно было даже допустить. В лунном свете различались изображения скорпионов, змей, птиц и какие-то еще, на мой взгляд, бессмысленные рисунки, которые, вполне вероятно, могли быть также знаками зодиака. Все мучившие меня сомнения совершенно неожиданно разрешил Аделантадо. Однажды, рассказал Основатель, когда он возвратился из очередного путешествия, его сын Маркос – тогда еще юноша – поразил его, рассказав историю великого потопа. В отсутствие отца индейцы рассказали юноше, что петроглифы, которые мы как раз в этот момент разглядывали, были сделаны одним человеком в те дни, когда вода небывало поднялась и река разлилась до этого самого места; тогда этот человек, видя, что вода прибывает, спас в огромном каноэ по паре различных животных. Ливень не прекращался долгое время, быть может, целых сорок дней и сорок ночей, и когда он кончился, то человек послал крысу узнать, прекратилось ли великое наводнение, и крыса вернулась к нему с маисовым початком в лапках. Аделантадо не хотел рассказывать своим детям историю Ноева ковчега, почитая эту историю выдумкой, однако, видя, что они знают ее с небольшим лишь различием, заключающимся в том, что вместо голубя появляется крыса, а вместо оливковой ветви – маисовый початок, Аделантадо поведал тайну родившегося города брату Педро, которого считал настоящим человеком, потому что брат Педро был из тех, кто в одиночку путешествует по незнакомой местности, умеет ухаживать за больными и разбирается в травах. «Раз уж им все равно расскажут эти самые истории, то пусть они узнают их так, как в свое время узнал их я».
Я подумал о том, что во всех религиях есть свой Ной, и мне пришло в голову, что индейскому Ною гораздо больше подходит маисовый початок, чем голубь с оливковой ветвью, особенно если принять во внимание, что никто никогда не видел в сельве оливы. Но монах резко перебил меня, довольно воинственно спросив, уж не забыл ли я о подвиге искупления. «Некто умер за тех, кто здесь родился, и надо, чтобы они об этом узнали». И, связав лианой две ветви в форме креста, он почти гневно водрузил их на том месте, где назавтра должны были начать сооружение круглой хижины, которой предстояло стать первым храмом города Еноха. «Кроме того, он пришел сюда, чтобы выращивать лук», – словно извиняясь, сказал Аделантадо.
XXVI
Над Большими Плоскогорьями встает рассвет. Ночной туман еще держится на скалах, тянется, словно тюлевый шлейф, становясь совсем прозрачным и светлым, когда солнечный свет ложится на зубья гранитных скал, и спускается в долину, наполненную бесчисленным множеством косых теней. У подножья зеленых, серых и черных отвесных скал, вершины которых, кажется, растворяются в тумане, папоротники стряхивают с листьев легкий налет, покрывающий их, словно эмалью. Я заглянул в небольшую расщелину, где едва бы мог поместиться ребенок, и мне открылся мир мхов, серебристой пыльцы, растительной ржавчины, мир, ничуть не менее сложный, чем мир большой сельвы, раскинувшийся наверху, с той только разницей, что здесь все было гораздо меньших размеров. На этой пяди влажного пространства уместилось бесчисленное множество разнообразнейших растений, и множество самых разных видов боролись за место, которого едва хватало одному дереву. Этот земной планктон был подобен паутине, образовавшейся у самого подножья огромного водопада, чьи воды, низвергаясь с невероятной высоты и вскипая внизу шумной пеной, выдолбили в скале водоем. Именно здесь и купаемся мы – чета, – купаемся оба нагими, в бурлящей, кипучей воде, которая белыми струями срывается с самых вершин, уже зажженных солнцем, в эту зеленую впадину и потом, переливаясь через края, падает дальше и бежит по руслам, окрашенным в охряной цвет корнями таннина. В нашей чистой наготе нет ничего показного, нет в ней притворного, неестественного подражания райской наготе, и она ничуть не похожа на ту, которая задыхается ночами в нашей хижине, потому, что здесь мы сбрасывали одежды с каким-то даже озорством, удивляясь тому, как приятно, когда все тело ощущает прикосновение ветерка и солнечного света, в то время как люди