Алехо Карпентьер – Потерянные следы (страница 36)

Я очень мало знаю о ней. И никак не могу понять: то ли она не помнит своего прошлого, то ли не хочет о нем говорить. Она не скрывает, что жила с другими мужчинами. Но вехи, которые они оставили в ее жизни, она хранит в тайне и тайну эту с достоинством защищает. А может, она считает, что неделикатно давать мне повод думать, будто что-либо происшедшее до нашей встречи может иметь для нее значение. Я поражаюсь ее умению жить настоящим, не владея никаким имуществом, не влача за собой воспоминаний о вчерашнем дне и не думая о завтрашнем. И не подлежит сомнению, что такой настрой духа как бы расширяет время, протекающее от восхода до захода солнца. Она так и говорит: дни, которые длились очень долго, и дни, которые промчались, как если бы время протекало в разных ритмах, ритмах земной симфонии, в которой меж днями, бегущими в престо, есть свои анданте и адажио. Да и сам я подчас спохватываюсь, что теперь, когда мне не важно, какой в настоящий момент час дня, я тоже ощущаю различное качество времени: иногда мне кажется, что утро непомерно растянулось, а сумерки наступают слишком медленно. Я в безмолвном восхищении наблюдаю за тем, что вмещают некоторые ритмы этой симфонии, которую мы читаем как бы наоборот, справа налево, от захода к восходу, против правил солнечного ключа. И читаем, непрестанно отступая к самым первым тактам этой симфонии Зарождения Мира. Ибо к вечеру мы вдруг оказались в селении, культура которого была намного древнее, чем та, в которой мы прожили вчера. Мы уже покинули палеолит с его каменными орудиями труда мадлейской и ориньякской эпох – точно такими же, как в коллекциях, перед которыми я столько раз останавливался, восклицая про себя «дальше некуда!» и испытывая при этом чувство, словно находился в самом начале непроглядной ночи веков, – покинули и попали в мир, где границы существования рода человеческого раздвигались, отступая еще дальше во тьму времен. Эти существа с руками и ногами, столь похожие на нас, эти женщины, чьи обвисшие груди лежат на вздутых животах, эти дети, что потягиваются и сворачиваются в клубок кошачьим движением, – словом, эти люди, не проникшиеся еще даже первобытным, стыдливым чувством необходимости прикрыть свои чресла, эти люди, которые, как Адам и Ева до грехопадения, наги, сами не зная об этом, все они тем не менее люди. Они еще не задумались над тем, чтобы использовать энергию семян; они еще не осели на земле, еще не научились сеять; они идут вперед без определенной цели, питаются сердцевиной пальмовых плодов, отбирая их у обезьян, которые скачут там, наверху, цепляясь за ветки деревьев под сводами сельвы. Когда во время половодья разлившаяся река на долгие месяцы отрезает их от остального мира, где-нибудь в междуречье они, объев, словно термиты, листву, принимаются пожирать осиные яйца и гниды и, роясь в земле, поедают червей, а потом растирают руками и едят самое землю. Они не умеют даже как следует пользоваться огнем. Их пугливые собаки с глазами лисиц и волков – лишь прародительницы собаки. Я смотрю в окружающие меня ничего не говорящие лица, понимая бесполезность слов, сознавая, что мы не смогли бы понять друг друга даже с помощью жестов. Аделантадо подхватил меня под руку и заставил заглянуть в зловонную, грязную яму, полную нечистот и обглоданных костей. И мне предстало самое ужасное зрелище, какое я когда-либо видел: на дне ямы сидели два огромных человеческих зародыша с белыми бородами и толстыми губами, с которых срывались жалобные звуки, напоминавшие плач новорожденного; два карлика со сморщенной кожей, огромными животами, покрытыми, как на анатомическом атласе, голубыми разводами вен. Они улыбались идиотскими улыбками, глядя на нас со страхом и раболепием, и ковыряли пальцами в своих клыках. Ужас и отвращение охватили меня при виде этих существ, и я повернулся к ним спиной. «Это пленники, – саркастически произнес Аделантадо, – пленники вот этих, которые считают себя высшей расой, единственными и законными хозяевами сельвы». Я ощутил что-то вроде головокружения при мысли о том, что, должно быть, есть и еще ступени для отступления в глубь веков, что эти человеческие личинки, похожие на меня лишь тем, что так же, как и я, способны к половому акту, – не последняя ступень. Страшно подумать, что, возможно, где-нибудь томятся пленники этих пленников, сородичи которых, в свою очередь, тоже провозгласили себя высшей, избранной и полномочной расой, хотя они не умеют даже грызть костей, не доеденных их собаками, отбирают падаль у стервятников и, словно дикие животные, еще завывают в ночи в периоды течки. Между мной и этими существами – ничего общего. Ничего. Ничего общего нет также между мной и стоящими сейчас вокруг меня их хозяевами, пожирателями червей и земли… И тем не менее среди их гамаков, которые даже не гамаки, а просто висячие лежанки из лиан, – там они спят, совокупляются и производят на свет потомство, – тем не менее там стоит глиняный предмет, затвердевший на солнце, подобие кувшина без ручек, с двумя дырами в верхней части и пупком, изображенным на выпуклой стороне при помощи пальца, которым надавили на глину, когда она еще была мягкой. Это – бог. И даже больше чем бог: это мать бога, прародительница всех религий. Здесь поклоняются женскому началу, матке, началу, дающему жизнь, началу, которое, пусть неведомо для нас, предшествует любой теогонии. Этот сосуд – Мать со вздувшимся животом, представляющим собой одновременно сосцы и чрево, – стал первой фигурой, которую вылепил человек, когда руки его приобрели способность создавать предмет. Передо мной мать богов-детей, тотемов, которые получили люди, дабы привыкнуть обращаться с божествами, готовясь к общению с богами более современными. Мать, «в обособленье от мира, и пространства, и времен», которую Фауст с ужасом лишь назвал дважды, не раскрывая смысла этого понятия. Заметив, что на меня смотрят старухи, уже переставшие быть женщинами, мужчины, лазающие по деревьям, беременные женщины, я попытался сделать неловкий жест почтения в адрес священного кувшина. Ведь я находился в прибежище людей и должен был уважать их богов… Но в этот самый момент все вдруг бросились куда-то. Оказывается, позади меня, под навес, сооруженный из покрытых листьями ветвей, только что положили опухшее почерневшее тело охотника, которого укусила гремучая змея. По словам брата Педро, охотник умер уже несколько часов назад. Однако колдун начинает трясти тыквой, внутри которой перекатываются камушки, – единственным известным этим людям инструментом, – желая отогнать от трупа посланцев смерти. В соответствии с ритуалом воцаряется тишина, предваряющая начало обряда, и эта тишина до предела накаляет ожидание. И вот в сердце сельвы, наполняющейся ночными страхами, возникает Слово. Слово, которое больше, чем просто слово. Слово, подражающее голосу говорящего и голосу духа, который завладел безжизненным телом. Первое исходит из горла колдуна, второе – из его чрева. Первый голос грозен и неясен, как кипение лавы в недрах земли; второй, среднего тембра, – неистов и яростен. Они чередуются. Отвечают друг другу. Один порицает, другой жалобно стонет. Голос из чрева звучит саркастически, а тот, что из горла, торопит его. Гортанные звуки, переходящие в вой, сменяются отдельными слогами, которые вдруг начинают быстро и долго повторяться, создавая определенный ритм; потом возникают трели, то и дело резко прерываемые четырьмя нотами: это и есть зародыш мелодии. Можно различить звуки, рожденные дрожанием языка между губ, всхрапы и сопение, перебивающее звуки маракаса. Это уже гораздо больше, чем речь, и в то же время еще очень далеко от пения. Нечто, еще незнакомое с вокализацией, но уже большее, чем слово. Обряд длится недолго, но уже мороз по коже подирает и наводят ужас эти крики над трупом, окруженным онемевшими собаками. Колдун – один на один с духом: он кричит во весь голос, топчет пятками землю и проклинает в безудержной ярости, передающей истинную глубину трагедии; это самая первая попытка бороться против сил уничтожения, которые извечно встают на пути человека. Я стараюсь не поддаваться, держаться в стороне. Но, вопреки всем усилиям, я попадаю под действие этой церемонии… Перед лицом смерти, упорно не желающей выпускать свою добычу, Слово слабеет и теряет силы. И вот из уст колдуна, этого Орфея, словно предсмертный вздох, содрогаясь, вырывается короткий погребальный плач – ибо только так можно назвать это, – и я в изумлении осознаю, что присутствую при Рождении Музыки.

XXIV

(Суббота, 23 июня)

Вот уже два дня, как мы, выйдя за границы всякой Истории и даже самых ее темных и не отраженных в летописях эпох, шествуем по панцирю планеты. Мы идем, медленно поднимаясь все выше, пробираемся на лодках по потокам от водопада к водопаду, а затем втаскиваем лодки на своих плечах с одного уступа на другой, дружными криками подбадривая друг друга. И наконец добираемся до подножья Больших Плоскогорий. Это обнаженные скалы, с которых миллионы лет постоянных ливней смыли покров, – если он вообще был, – отчего контуры их обрели величественные в своей простоте линии земной геометрии. Это первые памятники, которые поднялись на земной коре, когда еще не было в мире глаз, способных узреть их; величие этих древних, не имеющих себе равных по родословной громад действует угнетающе. Одни напоминают гигантские бронзовые цилиндры, другие – усеченные пирамиды, третьи – вытянутые кристаллы кварца, застывшие среди вод. Некоторые из них шире у вершины, чем у основания, и сплошь испещрены альвеолами, словно гигантские кораллы. Иные несут на себе печать таинственной торжественности, как некие врата чего-то, – чего-то неизвестного и ужасного, – к которому, должно быть, и ведут туннели, пронзающие толщу скал всего в ста пядях над нашими головами. Каждое плоскогорье имеет свою собственную морфологию, именно ему присущую форму ребер, остроугольную усеченность граней, прямые или изломанные очертания склонов. Те из них, что не украшены обелисками красноватого цвета или базальтовыми утесами, окаймлены террасами, имеют скошенные края, острые углы или увенчаны диковинными каменными столбами, тянущимися друг за другом, словно в процессии. Но бывает, что нарушая суровость пейзажа, то здесь, то там мелькнет необычной формы камень или причудливое нагромождение скал, внося – в сговоре с водой – движение в это царство неподвижности. Вдали виднеется почти красная гранитная гора; меж семи зубцов венчающего ее карниза спадают семь желтых каскадов. А вот река швыряет вперед свои воды, и те, разбиваясь, встают радугой на склоне, вдоль которого вехами поднимаются окаменевшие деревья. Вспененный поток бурлит под огромными, возведенными природой арками, и грохочущее эхо реки словно раздвигает эти арки; а поток превращается в каскад, ступенями уходящий вниз из одного озерца в другое. И угадывается, что на самых вершинах, на последних ступенях подлунного плато, у самых облаков, таятся озера, охраняющие свои девственные воды в одиночестве, которого никогда не нарушал человек. На рассвете здесь все покрывается инеем, вода промерзает до дна, берега озер поблескивают опаловым льдом, а в пропастях ночь наступает много раньше заката. На краю пропастей застыли монолиты, поднимаются вверх каменные пики и туманом дышат трещины гор. А смявшиеся в складки камни, похожие на сгустки затвердевшей лавы, – должно быть, метеориты, упавшие сюда с других планет. Мы не разговариваем. Мы в смятении. Мы подавлены великолепием этих грандиозных творений природы, разнообразием контуров этих гор и необозримостью их теней, бесконечностью и неисчислимым множеством плоскогорий. Мы чувствуем себя незваными пришельцами, которых в любой момент могут выбросить вон из этого заповедного царства. Перед нами мир такой, каким он был до появления на земле человека. Там, внизу, у больших рек, мы оставили чудовищных ящериц, анаконд, рыб-млекопитающих, живущих в пресной воде акул, электрических угрей и лепидосиренов, сохранивших в своем облике черты доисторических животных, происшедших от ящеров третичного периода. И хотя бывает слышно, как что-то копошится в зарослях древовидных папоротников, а в расщелинах трудятся пчелы, все равно кажется, что здесь нет живых существ. Будто только что спали воды, обнажилась суша, взошла зеленая трава и лишь начинает пробиваться огонек жизни, огонек, который отныне будет гореть денно и нощно. Мы на пороге зарождения жизни, в конце четвертого дня творения. И если мы отступим еще хоть немного в глубь времен, то попадем туда, где начинается страшное одиночество, в котором находился создатель, – в звездную печаль, когда не родились еще радость и ликование, когда земля была пустой и хаотичной, а бездна вселенной заполнена мраком.