Alec Drake – Попаданец. Прохоровка: танковый ад (страница 3)
— Сенька, — поправил заряжающий, вылезая следом. — Для своих — Сенька.
— А ты, — Громов посмотрел Андрею прямо в глаза, — старший механик-водитель Андрей Романов. Согласно документам — призван в сорок втором, проходил службу в учебном танковом полку. По распределению — к нам.
Андрей промолчал.
Документы. У него были документы. Он провел рукой по карману гимнастерки (гимнастерки! — мысленно заорал он) и нащупал жесткие корочки. Красноармейская книжка. Удостоверение личности. Все, как положено.
И фотография. Там, внутри. Его лицо, но какое-то другое. Чуть старше. Чуть жестче.
— Ты чего такой бледный? — спросил подошедший Сенька. — Контузия?
— День не задался, — ответил Андрей. Прозвучало глупо, но Сенька понял по-своему:
— У нас тут все дни не задались. С одиннадцатого числа, как артподготовка началась, — каждый день не задался.
Громов посмотрел на часы. Старые, командирские, с треснувшим стеклом.
— Так, вводная. — Он говорил быстро, сухо, как на занятиях в училище. — По данным разведки, завтра на рассвете немцы бросят в прорыв тяжелые танки. Шестьдесят седьмой гвардейский полк уже понес потери. Наша задача — занять оборону на северном скате, прикрыть правый фланг.
— «Тигры»? — спросил Андрей.
Громов поднял бровь:
— Откуда знаешь?
Андрей понял, что сморозил глупость. Обычный механик-водитель не мог знать, какие танки бросят немцы. Обычный механик-водитель вообще не задавал таких вопросов. Он просто крутил рычаги и делал, что скажут.
— Слышал в штабе, — нашелся Андрей. — Когда везли снаряды.
Сенька кивнул. Громов посмотрел с подозрением, но промолчал.
В этот момент из люка вылез еще один человек — невысокий, щуплый, с вечно удивленными глазами. Андрей сразу понял, почему его мысленно назвали «одуванчиком»: светлые, почти белые волосы торчали во все стороны, а лицо было круглым и беззащитным, как у подростка. Но форма — старшего сержанта. И взгляд — не по-юношески серьезный.
— Это Козырев, — представил Громов. — Радист. Между прочим, из Москвы, с Арбата. Доброволец.
Козырев кивнул и сразу же спросил:
— Вы правда с Урала? Я слышал, уральские механики — лучшие.
— Лучшие, — подтвердил Андрей. Он понятия не имел, откуда «его» Романов родом. Но судя по выговору — не московский, это точно.
Из башни донесся тяжелый вздох. Высунулась голова Морозова — командира орудия. Ему было под сорок, на виске белел старый шрам, а говорил он с такой низкой октавой, что, казалось, воздух вибрировал.
— Слушай, механик, — сказал Морозов, глядя на Андрея. — Ты рычаги, когда в последний раз трогал? В училище? На полигоне? Я за двадцать лет войны такой езды не видел. У меня патроны от тряски по лоткам рассыпались.
Андрей покраснел.
— Извините, товарищ сержант. Привыкаю к машине.
— Привыкай быстрее, — буркнул Морозов. — Потому что завтра, если ты так дергать будешь, нас с первого выстрела снимут. Пантера с пятисот метров в движущуюся цель — как в корову из рогатки. А если ты дергаешься, то мы — не корова, а мишень в тире.
— Понял, — ответил Андрей.
Но Морозов уже скрылся.
Громов отошел к соседнему танку — что-то обсуждать с другими командирами. Сенька полез в люк за кисетом. Козырев уставился в небо — проверял, нет ли «рамы», немецкого разведчика.
Андрей остался один.
Он посмотрел на свои руки. Грязные, в мазуте, с ободранными костяшками. Это были его руки. Но в то же время не его. Слишком грубые. Слишком натруженные.
— Как ты здесь оказался? — прошептал он.
Ответа не было.
Из люка показался Сенька с самокруткой в зубах.
— Ты, главное, не бойся, — сказал он, прикуривая от зажигалки. — Федор Степаныч добрый. Он просто переживает. В сорок первом под Вязьмой его экипаж сгорел, он один выжил. С тех пор не любит, когда машину плохо ведут.
— А лейтенант? — спросил Андрей.
— Громов? — Сенька выпустил дым. — Он хороший. Молодой, но башковитый. Из училища выпустился досрочно, сам напросился на фронт. Отец у него — полковник, артиллерист. Расстрелян в тридцать седьмом. — Сенька помолчал. — Так что он доказывает, понимаешь? Что он — не сын врага народа. Что он — советский офицер.
Андрей кивнул.
Внезапно он понял, что эти люди — не картинки из учебников. Не статистика потерь. Не строчки в мемуарах. Они живые. С прошлым. Со страхами. С надеждами.
И завтра многие из них умрут.
Он знал это. Он знал цифры. 12 июля 1943 года — 300 немецких танков против 400 советских. Но цифры врали. Потому что за каждой цифрой был человек.
И он — Андрей Романов, историк из будущего — сидел сейчас в железной коробке с этими людьми. И должен был сделать невозможное: выжить. И, может быть, спасти кого-то из них.
Но как?
Как объяснить Громову, что атака на гладком поле — это самоубийство? Что «Тигры» надо бить с фланга, с ближней дистанции, по бортам? Что нельзя — нельзя! — идти в лобовую на немецкую противотанковую артиллерию?
Никак.
Потому что он — механик-водитель. Его дело — крутить рычаги. А не учить командира воевать.
— Романов! — крикнул Громов, возвращаясь. — Есть разговор.
Андрей подошел.
Лейтенант посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.
— Ты откуда на самом деле? — спросил он тихо, чтобы не слышали другие.
— Из Челябинска, — ответил Андрей.
— Врешь, — сказал Громов. — Челябинские так не говорят. И с документами у тебя что-то не так. Но мне плевать, — добавил он, прежде чем Андрей успел открыть рот. — Мне плевать, дезертир ты, штрафник или переодетый особист. Мне важно, чтобы завтра ты вел машину так, как нужно. И чтобы мы не сгорели.
— Не сгорят, — ответил Андрей.
Он не знал, правда ли это. Но сейчас, глядя в глаза этому мальчишке-лейтенанту, он хотел верить.
— Не сгорят, — повторил он.
Громов отвернулся.
— Тогда иди. Проверь масло в двигателе. И сцепление отрегулируй. Чтобы на рассвете было как надо.
Андрей кивнул и полез в люк.
Но перед тем, как нырнуть в темноту, он бросил последний взгляд на небо.
Там, на горизонте, занимался закат. Багровый, тяжелый, похожий на зарево пожара.
«Завтра, — подумал Андрей. — Завтра все изменится».
Он знал это точно. Потому что завтра — 12 июля 1943 года.
Прохоровка.
Танковый ад.