Alec Drake – Попаданец 1943. Машина времени рейха (страница 8)

— Я готов, герр профессор.

— Врёте, — Клаус хохотнул. — Но это даже хорошо. Тот, кто готов к «Кроне», уже мёртв.

Он указал на табурет. Сам уселся в своё кресло-качалку, откуда торчали пружины.

— Сегодня я расскажу вам главное. То, что не знает даже Хубер. То, за что Кальтенбруннер пристрелил бы меня на месте, если бы узнал. — Он понизил голос. — Вы слышали о принципе «Лоскутного времени»?

— Нет.

— И правильно. Потому что его не существует. Я его только что придумал. — Клаус улыбнулся беззубым ртом. — Но слушать будете так, будто это священное писание.

Он встал, подошёл к доске — старой, заляпанной мелом — и начал рисовать.

Первое. Время не линейно.

— Забудьте про стрелу времени, — сказал Клаус, чертя на доске кривую линию. — Забудьте про прошлое, настоящее и будущее. Это иллюзия. Удобная. Как таблица умножения для первоклассника.

— А что тогда правда?

— Правда в том, что время — это одеяло. — Он нарисовал квадрат, поделил его на множество мелких кусочков. — Старое, драное, сшитое из лоскутков. Каждый лоскуток — это момент. Одна секунда. Один выбор. Одно событие.

— И что с ними происходит?

— Их можно вырезать. Переставить. Зашить обратно не в том порядке. — Клаус повернулся ко мне. — Представьте, что вы портной. У вас есть одеяло — история мира. Вы можете вырезать из него кусок, перенести в другое место и пришить. Одеяло станет другим. Но оно всё ещё будет одеялом.

— А если вырезать слишком много?

— Тогда одеяло расползётся. И вы получите то, что мы называем «временной коллапс». Все лоскутки разом — и ни одного целого. — Он чиркнул мелом, стирая рисунок. — Это случилось один раз. В 1941-м, когда мы впервые включили машину.

— Что вы увидели?

— Ничего. — Клаус сел обратно в кресло. — Именно это и страшно. Мы открыли дверь — а за ней не было ничего. Пустота. Ни прошлого, ни будущего. Только серебряный свет.

— А потом?

— А потом мы поняли, что свет — это и есть время. Не его носитель. Не его отражение. Само время. В чистом виде. — Он взял бутылку, отхлебнул. — И мы научились шить лоскутки заново.

Второе. Машина не перемещает вас во времени.

— Запомните это, Бергер. — Клаус ткнул в меня пальцем. — Вас никто не отправляет в прошлое или будущее. Машина перекраивает реальность вокруг вас.

— Какая разница?

— Огромная. — Он вскочил, забегал по комнате. — Если бы вы перемещались во времени, вы бы сохраняли свою личность. Свои воспоминания. Своё тело. Но «Крона» делает не так. Она берёт лоскуток реальности — тот, в котором находитесь вы — и пришивает его к другому лоскутку. Вместе с вами.

— То есть я не путешествую во времени. Время путешествует вокруг меня?

— Именно! — Клаус рассмеялся. — Вы — неподвижная точка. Игла. А машина — нитка. Она прошивает разные моменты, соединяя их в новую ткань.

— И что происходит с людьми, которые оказываются в этих перешитых лоскутках?

— А вы догадайтесь. — Профессор остановился. — Их память перезаписывается. Воспоминания о прошлом исчезают, потому что того прошлого больше нет. Появляются новые. Те, которые соответствуют новой реальности.

— А если человек сопротивляется? Как я?

Клаус посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вы не сопротивляетесь, Бергер. Вы — бракованная нитка. Вас нельзя прошить. Вы застреваете между лоскутками. Видите и то, что было, и то, что стало. И то, что могло бы быть, если бы лоскуток пришили по-другому.

— Это проклятие?

— Это дар. — Клаус подошёл вплотную. — Вы — единственный, кто может видеть все варианты реальности. Все возможные миры. Все лоскутки, из которых сшита история.

— И что мне с этим делать?

— Выбирать, — сказал профессор. — Какой лоскуток оставить. Какой вырезать. Какой пришить заново.

— Я не портной.

— Станете.

Третье. Лоскутное время объясняет всё.

Следующие два часа Клаус рассказывал мне о том, что скрывали от остальных.

Об исчезнувшей смене.

— Их не стёрли. Их просто пришили к другому лоскутку. Они живут в реальности, где «Крону» построили в 1945-м. Или не построили вообще. Или построили, но русские. Они счастливы. У них есть семьи, работа, будущее. Которого у них не было здесь.

Об ошибках операторов.

— Номер семнадцать не умер. Он стал частью машины. Его сознание размазано по всем лоскуткам сразу. Он видит всё. Каждый вариант истории. Каждую возможную секунду. Он — глаза «Кроны».

О серебряном свете.

— Это не побочный эффект. Это цель. Мы пытаемся не перемещаться во времени. Мы пытаемся заглянуть в него. Увидеть все лоскутки сразу. Понять, как они сшиты. А потом — научиться шить самим.

О Группе «Норд».

— Они не знают правды. Хубер думает, что мы создаём оружие. Кальтенбруннер — что мы служим Рейху. Бреннер — что мы ищем спасение. Эльза — что мы лечим безумие. А мы... — Клаус понизил голос. — А мы просто хотим понять, что такое время. И почему оно вообще существует.

— Кто — мы? — спросил я.

Профессор улыбнулся. Впервые за всё время — не цинично, не безумно. Грустно.

— Мы — это те, кто понял, что Рейх умрёт. Что война будет проиграна. Что от Тысячелетнего Рейха не останется и следа. — Он погладил свою лысину. — Но время останется. И если мы научимся управлять им — мы станем богами. Не немецкими. Не русскими. Не американскими. Просто богами.

— Вы сумасшедший, — сказал я.

— Возможно. — Клаус кивнул. — Но сумасшедший, который прав.

Четвёртое. Правила для Бергера.

В конце лекции профессор вручил мне листок. На нём было четыре пункта.

Не пытайтесь изменить прошлое. Вы не можете. Оно уже пришито. Любая попытка создаст новый лоскуток, но старый останется.

Не верьте своим воспоминаниям. Они могут быть из другого лоскутка. Единственное, чему можно верить — серебряный свет. Он не врёт. Он просто показывает всё.

Не доверяйте Группе «Норд». Каждый из них шьёт свою реальность. Ваша задача — шить свою.

Не бойтесь машины. Машина — это инструмент. Как ножницы. Она не убивает. Ей всё равно. Бойтесь тех, кто ею управляет.

Я спрятал листок в карман.

— И последнее, Бергер, — сказал Клаус, когда я уже выходил. — Вы спросили, почему вы помните исчезнувших. Я отвечу.

— Я слушаю.

— Потому что их не было в исходной реальности. Они — лоскутки, которые мы пришили из будущего. А вы — единственный, кто помнит, каким было одеяло до нас. — Он зевнул. — Вы — память мира, Бергер. Не подведите.

Дверь за мной закрылась.

Я стоял в коридоре с листком в кармане и чувствовал, как мир вокруг меня распадается на лоскутки. Каждый человек. Каждая стена. Каждая лампа дневного света.

Всё это могло быть пришито вчера. Или завтра. Или никогда.

И только я один знал разницу.