Alec Drake – Красная зона: Меня здесь похоронят (страница 3)

Воронцов не жаловался. За десять лет оперативной работы он бывал в таких условиях, когда брал опасных преступников и сам на несколько дней исчезал из виду. Тело привыкло к боли. Мозг — к напряжению. А вот душу... душу он залил бетоном еще в тот момент, когда понял, что свои же его сдали.

На четвертый день лязгнул замок.

— Выходи, Воронцов, — прапорщик, уже знакомый, с заплывшими глазами, стоял на пороге. — Смотрящий требует.

— Требует? — Воронцов поднялся, разминая затекшие ноги. — Пусть приходит сам.

Прапорщик усмехнулся, достал наручники.

— Шутник. Иди, пока я добрый. У Кукольника сегодня настроение переменчивое. Может и наградить, а может и в бетон закатать.

— В бетон? — переспросил Воронцов, протягивая руки для наручников. — Здесь так официально закапывают?

— Здесь все официально, — прапорщик затянул сталь, проверяя, не жмет ли. — Протокол, акт, врач подписывает. "Смерть в результате сердечной недостаточности". Или "утопление в собственной блевотине". У нас, знаешь, зона — как концлагерь. Только документация лучше.

Воронцов запомнил эти слова.

Кукольник ждал его не в кабинете начальника колонии, как можно было предположить. Не в столовой для привилегированных. В подвале. В том самом, о котором ходили легенды среди заключенных. Место, куда новеньких водили "на разговор" — и откуда некоторые не возвращались.

Подвал находился под административным корпусом. Туда вела крутая лестница с прогнившими ступенями, освещенная единственной лампочкой без плафона. Внизу пахло плесенью, машинным маслом и еще чем-то — чем-то сладковатым, от чего у Воронцова дернулась бровь. Формалин. Или то, что его заменяло в тюремной лаборатории.

Прапорщик толкнул тяжелую дверь, обитую железом.

— Привел, — сказал он в темноту.

— Хорошо. Иди, — ответил голос. Тот самый. Спокойный. Улыбчивый. Опасный.

Прапорщик щелкнул ключом, освобождая Воронцова от наручников, и тут же исчез. Дверь захлопнулась с глухим ударом.

Воронцов остался один.

Он огляделся. Комната — квадратных десять метров. Голые бетонные стены, на одной — ржавые кольца для наручников. В углу — старый письменный стол, на нем — бутылка коньяка, два стакана, папка с документами. На стуле — тот самый бритоголовый. В тренировочных штанах, растянутой футболке и с пауком на шее, который теперь, при тусклом свете, отбрасывал тень, похожую на клешню.

— Проходи, садись, — Кукольник указал на второй стул, шатающийся, с отломанной спинкой. — Не бойся. Я не кусаюсь. Если только сам не попросишь.

Воронцов сел. Не потому, что боялся. Из уважения к правилам. Сначала — слушай. Потом — решай.

— Водки не предлагаю, — Кукольник разлил коньяк по стаканам. — Ты, я слышал, вообще не пьешь. Правильно. Трезвый опер — это страшно. Жаль, что теперь ты не опер. Придется пить.

Он подвинул стакан к Воронцову. Тот не взял.

— Ты из меня алкоголика не делай, — сказал Воронцов. — Говори, зачем позвал.

Кукольник откинулся на спинку стула, выдержал паузу. Взгляд — тяжелый, рентгеновский. Так смотрят продавцы на рынке, когда оценивают, сколько можно содрать с лоха.

— Мне нравится твое поведение, Ворон, — наконец сказал он. — Не ломаешься. Не ноешь. Первую ночь прошел красиво. Того, кто на тебя напал, я, кстати, убрал из барака. Перевел в другую колонию. Он теперь на Севере будет грызть лед. Ты, считай, одним врагом меньше.

— Я не просил.

— Ты и не будешь просить. В этом и твоя сила. — Кукольник взял стакан, отпил глоток, поморщился. — Дрянь. Но лучше, чем в волевую покупают. Слушай, Ворон. Давай без лирики. Я знаю, кто ты. Знаю, за что сел. Знаю, что тебя заказали. И знаю, кто заказал.

Воронцов молчал, но внутри все сжалось.

— Меня не интересует твоя вина, — продолжил Кукольник. — Меня интересует твоя польза. Ты опер. Ты умеешь думать. Умеешь находить слабые места. Умеешь вскрывать схемы. Здесь, в ИК-17, есть одна проблема. И начальство, и воры — мы все зависим от внешних поставок. Лес, стройматериалы, деньги на лицевые счета, взятки прокурору. Это бизнес. Большой бизнес. И у нас появился конкурент.

— Конкурент? — переспросил Воронцов. — В колонии?

— За ее пределами, — Кукольник понизил голос. — Один человек. На свободе. Бывший твой коллега. Он перекупает каналы, давит на воровских смотрящих в других зонах, перекрывает нам кислород. Если его не убрать, ИК-17 закроют. А закрыть колонию — значит, похоронить всех, кто здесь живет. И меня, и начальство, и полторы тысячи зэков. Ты понимаешь, о чем я?

Воронцов понял. Ему предлагали не просто работать на тюрьму. Ему предлагали стать убийцей. Организовать ликвидацию человека на воле, используя свои оперативные связи и знание системы.

— Ты хочешь, чтобы я убил, — сказал он прямо.

— Я хочу, чтобы ты помог выжить нашему общему дому, — улыбнулся Кукольник. — А убивать... убивать будешь не ты. Найдутся другие руки. Но без твоей головы — ничего не получится.

Воронцов встал. Стул с отломанной спинкой упал на бетонный пол с гулким звоном.

— Не надо, — сказал он. — Я никого не убивал на воле. И здесь не начну.

Кукольник допил коньяк, поставил стакан на стол. Посмотрел на Воронцова долгим, спокойным взглядом.

— Ты подумай, — сказал он. — Время у тебя есть. До завтрашнего вечера. А потом у меня закончится терпение. И закончатся хорошие предложения.

Он хлопнул в ладоши. Дверь открылась. Прапорщик стоял на пороге с наручниками наготове.

— Уведи, — приказал Кукольник. — В общий барак. Но с условием — отдельная шконка. Начальнику режима скажи — это моя просьба.

Прапорщик кивнул. Надел наручники на Воронцова — уже привычно, почти по-дружески. Повел по лестнице вверх.

В коридоре, уже на выходе из административного корпуса, Воронцов спросил:

— Кто тот человек? На воле. Конкурент.

Прапорщик оглянулся, убедился, что никого нет.

— Полковник Баранов, — тихо сказал он. — Бывший твой начальник. Тот, кто тебя и посадил.

Воронцов замер. В груди что-то оборвалось. Не удивился — скорее, подтвердились худшие догадки. Полковник Баранов. Человек, которому он верил. Который прикрывал его спину на операциях. Который пил с ним водку после удачных задержаний.

И который теперь хотел его смерти.

— Везде свои, — усмехнулся Воронцов горько. — Даже в аду.

Прапорщик не ответил. Просто подтолкнул его вперед, в серую мглу вечерней зоны.

А Воронцов шел и думал. Не о предложении Кукольника — он его уже отклонил. О том, что теперь знает имя врага. И это знание — уже оружие.

В Красной зоне информацию не продают. Ею воюют. И у Воронцова только что появился боезапас.

Глава 4. Досье на смерть

После разговора с Кукольником Воронцова не тронули. Ни в ту ночь, ни в следующую. Это было странно и тревожно. Как затишье перед бурей, когда воздух становится тяжелым, а птицы замолкают.

Ему дали отдельную шконку — в дальнем углу барака, у самой стены. Соседями стали двое: молчаливый таджик, который работал на швейной фабрике зоны, и старик с дрожащими руками, которого все звали Дедом. Дед сидел уже двенадцатый год за убийство, которого не совершал. Он не жаловался. Только иногда по ночам плакал во сне.

— Ты с Кукольником говорил? — спросил Дед на второй день, когда Воронцов вернулся с раздачи обеда.

— Говорил.

— И что он хотел?

— Сделку предложил.

Дед покачал головой, посмотрел на свои дрожащие руки.

— С ним сделки — это досье на смерть, парень. Ты подписываешь не договор. Ты подписываешь себе приговор. Только отсроченный. На год, на два. А потом все равно — или в бетон, или в психушку, где лоботомию сделают. Я тут видел таких. "Счастливых". С пустыми глазами.

Воронцов не ответил. Он лег на нары, закрыл глаза, но не спал. Он думал.

Информация от прапорщика — о том, что Баранов его посадил — была слишком ценной, чтобы тратить ее на эмоции. Он прокручивал в голове последние месяцы на воле. Полковник Баранов, начальник отдела по особо важным делам. Человек с репутацией кристально чистого. Всегда в идеальном костюме, всегда с улыбкой для прессы, всегда — "борец за правду".

Именно Баранов подписал его рапорт о раскрытии сети "оборотней в погонах" в УВД области. Именно Баранов лично благодарил его за ту операцию — семь человек, продававших оружие с складов МВД. Именно Баранов... а дальше память давала сбой.

Последний месяц перед арестом: постоянные вызовы "на ковер". Претензии к методам работы. Отстранение от громких дел. Потом — внеплановая проверка финансовой отчетности. Потом — вызов к следователю по особо важным. И — подписанная им, Воронцовым, явка с повинной за два заказных убийства, которых он не совершал.

— Как они это сделали? — спросил Воронцов у потолка.

— Кто? — отозвался Дед. Не спал тоже.