Alec Drake – Этап: живыми доедут не все (страница 1)

Alec Drake

Этап: живыми доедут не все

Глава 1. Три года, которые стали смертным приговором

Артём Кравцов узнал свой приговор по губам судьи.

Она даже не смотрела на него. Листала бумаги, поправляла очки, зевала в кулак — будто рассматривала заявку на ремонт трубы, а не решала судьбу человека. Три года общего режима. Статья 112 — умышленное причинение средней тяжести вреда здоровью.

За Макса.

Артём закрыл глаза и увидел брата. Не того, каким его привезли в морг — серого, с закрытыми глазами, похожего на восковую куклу. А живого. Смеющегося. С пивной кружкой на кухне, когда они смотрели тот дурацкий хоккейный матч, и Макс кричал: «Тёма, да забей ты на этих судей!»

Макса убили за два месяца до суда. Три удара ножом у ночного ларька. Зачем? Не успел отдать пачку сигарет? Не так посмотрел? Убийц поймали через три дня — двух парней двадцати двух лет, без судимостей, с чистыми глазами и хорошими адвокатами.

Им дали по пять лет условно.

Артём тогда сломался. Не пил, не плакал — просто вышел из себя, как пробка из перегретого котла. Нашёл их у того же ларька. Одному сломал челюсть и три ребра, второму — руку и нос. Он не бил их ножом. Не добивал, когда они упали. Просто хотел, чтобы они почувствовали ту же боль, что и он.

Но у Артёма не было хорошего адвоката. Была мать, которая плакала у зала суда, и три года в колонии общего режима — не «условно», не «пять лет», а честные три года, которые он отсидит от звонка до звонка.

Он думал, что это конец истории.

Он ошибался.

— Кравцов, на выход, — голос конвоира прозвучал как удар хлыста.

Артём поднял голову от топчана. Камера СИЗО на двоих — соседа уже увели на допрос. Запах хлорки, сырость, стены, которые помнят сотни таких, как он. Обычный день. Должен был быть обычным.

Но что-то было не так.

Конвоир — тот, что постарше, с мясистым лицом и маленькими, как у хорька, глазами — смотрел на него не как на заключённого. Как на мясо, которое скоро пустят в оборот.

— Вещи собирай. Этап.

— Какая спешка? — Артём поднялся, стараясь не показывать дрожь в коленях. — Меня же только через два дня… через Краснокаменск…

— Начальство лучше знает. Давай, давай, козёл.

Удар прикладом в спину — короткий, привычный. Артём не первый день в системе, он уже научился падать так, чтобы не разбить лицо, и вставать так, чтобы не получить ещё.

Через двадцать минут его привели в пересыльный пункт. Там было человек двадцать — все в серых робах, с бритыми затылками и пустыми глазами. Артём мельком окинул их взглядом: бывалые, молодые, один совсем пацан — лет восемнадцать, не больше. Артём сел у дальней стены, начал осматриваться.

Внутри него росло холодное, вязкое чувство. Он не мог объяснить его словами — просто знал: что-то не сходится. Перегон из СИЗО в колонию — это рутина. Табели, очереди, машины с решётками. Но не в его случае. Слишком быстро. Слишком тихо. Слишком много тяжёлых взглядов.

В углу сидел здоровяк с татуировкой на шее — кинжал, пронзающий змею. Он спокойно чистил ногти щепкой. Рядом с ним — тощий мужик лет пятидесяти с бегающими глазками. Тот постоянно дёргался и шептал что-то себе под нос. Псих, понял Артём. Классический псих, каких в СИЗО хватает.

Но самое страшное впечатление произвёл третий.

Он сидел отдельно от всех, спиной к стене, закрыв глаза. Лицо — как каменная маска. На руках — татуировки, которые Артём видел только в фильмах про профессиональных убийц. Черепа. Кресты. И надпись на пальцах — «МАТЬ» и «БОГ». Он не шевелился, не дышал почти. Просто ждал.

Именно он посмотрел на Артёма, когда понял, что тот изучает его.

Взгляд был пустой и тяжёлый, как осеннее небо. Ни злобы, ни интереса — только холодный расчёт. Артём первым отвёл глаза.

— Построение, — рявкнул конвоир. — По одному выходим, молчать, не дышать, смотреть под ноги. Кто поднимет голову — пуля в затылок, оформлю как побег.

Это было стандартной угрозой. Но почему-то сейчас в ней слышалась не пустая формальность, а настоящая готовность.

Машина — старый «АЗ» (автомобиль для заключённых) с зарешеченными окнами и тряской подвеской, от которой за ночь можно отбить позвоночник. Двадцать человек втиснули в отсек, как селёдок в бочку. Артём оказался в углу — худшее место, потому что тебя всё время заливает уличной жижей через щель в полу.

Двигатель взревел. Машина дёрнулась и выехала за ворота СИЗО.

Артём попытался запомнить маршрут — но в этом не было смысла. В закрытом автозаке без окон не поймёшь, куда тебя везут. Можно только считать повороты, ямы, долгие остановки на светофорах, которых в тайге быть не может.

Тайга.

Мысль пришла неожиданно и застыла в голове ледяной иглой. В его деле было чётко написано: колония общего режима в Краснокаменске. Туда ведёт трасса через степи, мимо мелких городов и военных постов. Там нет тайги.

Но автозак уже четвёртый час шёл через лес.

Артём приник к щели в стене — насколько это было возможно, чтобы не привлекать внимания. За решётками мелькали сосны. Толстые, старые, заваленные снегом по макушки. Ни огонька. Ни жилья. Ни даже столба ЛЭП.

— В тайгу везут, — пробормотал кто-то рядом.

— Заткнись, — одёрнул его голос из темноты.

Артём узнал говорившего — тот самый здоровяк с татуировкой-кинжалом. Он сидел напротив, сложив руки на груди, и, в отличие от других, совсем не казался напуганным. Скорее — сосредоточенным.

— Ты, — здоровяк вдруг посмотрел прямо на Артёма. — Как фамилия?

— Кравцов.

— Кравцов… — повторил здоровяк медленно, словно пробуя имя на вкус. — Не слышал. А должен был.

— Что это значит? — спросил Артём шёпотом.

— То и значит, пацан, что ты или очень важный человек, или очень мёртвый. Других тут нет.

Автозак резко вильнул. Кто-то вскрикнул — задний борт ударило о камни. Машина замерла.

Тишина.

Ни звука мотора. Ни голосов конвоя. Только ветер гулял где-то в щелях, и снег сыпался на крышу.

— Почему стоим? — спросил пацан, который был моложе всех.

Ему никто не ответил.

Прошла минута. Другая.

А потом снаружи раздался первый выстрел.

Гулкий. Не громкий, как в кино, — короткий и сухой, как удар молотком по мясу. Кто-то охнул — и замолчал навсегда.

Артём сжал кулаки. Сердце забилось где-то в горле.

В отсеке началась паника. Кто-то закричал, кто-то начал биться о решётку, кто-то читал молитву. Здоровяк с кинжалом вдруг улыбнулся — медленно, страшно — и сказал только одно:

— Началось.

И темнота за окном автозака перестала быть просто темнотой. Там, за деревьями, двигались люди.

И в этот момент Артём Кравцов понял: три года, которые ему дали за брата, были не приговором.

Приговор начался только что. И он длиной в ту ночь, когда живыми останутся далеко не все.

А он очень хотел остаться.

Глава 2. СИЗО прощается последним

За два дня до этапа Артём Кравцов ещё не знал, что обречён.

Он сидел в камере и слушал, как по коридору ведут человека. Каждый шаг — шарканье подошв по цементу — отдавался в груди глухим эхом. СИЗО привыкаешь ко всему: к запаху тушёной капусты, к храпу соседей, к тому, что никогда не знаешь, ночь сейчас или день. Но к звуку чужих шагов не привыкаешь никогда. Потому что, когда идут к тебе — это всегда плохо.

Но в этот раз прошли мимо.

Артём выдохнул. Сосед, лысый мужик с мешками под глазами по кличке Вобла, хмыкнул из своего угла:

— Расслабился, Кравцов? Рано.