Алеата Ромиг – Темное безумие (страница 9)

— Может, я хочу, чтобы вы спросили, какая часть всего этого правда.

— Миссия выполнена. Если вы намеренно решили манипулировать этими сеансами, то видимо хотите умереть. Я еще раз вас спрашиваю, это игра? Ваша последняя выходка перед казнью? Вы намеренно тратите мое время, потому что ваше уже вышло?

Он сжимает кулаки так крепко, что цепи начинают дрожать, под комбинезоном вздуваются напряженные мускулы. Я чувствую, как на него накатывает гнев. Это первая настоящая реакция, свидетелем которой я стала — настоящая эмоция.

Я его напугала.

— Вы — не игра, — говорит он сквозь зубы.

Я втягиваю воздух.

— Меня учили распознавать ложь. Возможно, вы искусны в обмане, но я умею его обнаруживать, Грейсон. Я хочу знать правду.

— Ложь вам не принесет мне пользы. Я хочу, чтобы вы познали истину.

То, как он говорит… сама фраза «познать истину». Он не просто хочет, чтобы я узнала ее, он умышленно подобрал такие слова. Я чувствую покалывание.

— Вам нравилось заставлять жертв страдать? Вам нравилось пытать их, убивать? — Я подбираю слова столь же тщательно. Мне нужно понять, садист он или это лишь маска. Теперь, когда он ослабил щиты, я могу легче считать его ответ.

— Да, — признается он. — Мне понравилось. Ни капли вины.

Я, наконец, выдыхаю.

— Вы не можете чувствовать вину или сожаление, если получаете удовольствие от страданий и боли других. Вы получаете удовольствие? Возбуждаетесь, наблюдая, как ваши жертвы страдают? Достигаете сексуального удовлетворения и разрядки?

На лице его отражается чистый экстаз, в глаза подергиваются дымкой, словно он вспоминает, что чувствовал. Когда взгляд снова обрел осмысленность, а яркие голубые глаза устремляются на меня, интенсивность взгляда пронзает меня до самой глубины и вызывает пульсирующую боль, от которой мои бедра сжимаются.

— Это несправедливо, что вы знаете мои секреты, — говорит он, — в то время как я ваши — нет.

— Это признание? — не позволяю перевести тему я.

Он один раз кивает в подтверждение.

— Таким я родился. Потратил годы, пытаясь понять, почему. Потом мне стало скучно, а потом я устал. Сейчас важно лишь то, на что я решаю направить свою… садистскую природу. Если вы так это называете.

Я поднимаю голову, стиснув зубы.

— Именно так. Вы заблуждаетесь, если считаете, что можете использовать садизм во благо.

Что вы герой, использующий свое расстройство для наказания виновных. Это не так, Грейсон. Вы не можете быть судьей, присяжными и палачом.

— И все же так и есть, — говорит он, опускаясь в кресло. — Это просто выбор — принять то, кем мы являемся. То же самое можно сказать и о вас. Вы используете свою болезнь в общении с пациентами.

Леденящая волна страха лишает меня дыхания.

— Вот почему я здесь, — продолжает он. — Вот почему тогда в приемной вы выбрали меня, а не придурка, пускающего слюни. Вы сделали выбор. Тот, который выгоднее для вас. Просто признайте это. Признайте, что родились такой же свободной, как и я, чтобы мы могли закончить с этими бессмысленными разговорами и узнать, на что мы действительно способны.

Я отступаю, увеличивая расстояние между нами, чтобы при следующем вздохе не почувствовать его запах.

— Чего вы хотите? — Простой вопрос, но ответ расставит все по местам.

Его стальной взгляд фокусируется на мне.

— Я хочу жить. И я хочу тебя.

Время останавливается. Именно честность, которую я прочла в его глазах, не позволяет мне разорвать этот мучительный момент. Я знаю, что становлюсь частью его расстройства. Я его единственная связь с внешним миром, но я отказываюсь ее разрывать. Я могу это использовать. Этично ли это? Нет, совсем нет. Но такого как Грейсон больше не существует. У меня больше не будет такой возможности.

Я откидываю челку с глаз и снимаю очки.

— В вашей ситуации может быть только один выход. Поскольку вы очень цените выбор, я предлагаю выбирать с умом. — Я разрываю связь, повернувшись к письменному столу и беря блокнот. — Симфорофилия. Вы знаете этот термин?

— Парафилия — это сексуальное отклонение. — Он ухмыляется, но взгляд его глаз остается выжидающим. — Я сделал домашнее задание перед нашей первой встречей. Считаете, что у меня отклонение? Ничего нового.

Я приподнимаю бровь.

— Но конкретно ваше отклонение очень даже новое, — возражаю я. — По теме симфорофилии нет никаких эмпирических исследований. — Отчасти поэтому я не прекращаю сеансы. Документация на основании подтвержденного случая будет первой в своем роде и единственным исследованием, в котором фигурирует серийный убийца. Другие причины — личная мотивация.

— Я чувствую ваше волнение, — говорит Грейсон, растягивая губы в улыбке. — Или это возбуждение? — Он втягивает воздух, заставляя меня краснеть.

Я облизываю губы и открываю блокнот.

— Широкое определение простое: вы испытываете сексуальное удовлетворение от инсценировки катастроф. Однако это слишком просто. Конкретно ваше отклонение — это садистская симфорофилия. Мы собираемся копнуть глубже и выяснить, почему вы обратились к театральной психодраме вместо того, чтобы поджигать или устраивать дорожные аварии. И ваша виктимология… Ваш процесс выбора жертвы является ключевым моментом.

Большинство психопатов испытывают облегчение, когда, наконец, получают объяснение, почему они такие, какие они есть, даже если они восстают против лечения.

Только не Грейсон. Опущенные краешки рта и поднятые брови говорят о недовольстве.

— Вы не согласны с диагнозом?

В повисшей тишине слышно его ровное дыхание.

— У каждого замка есть ключ.

Я хмурюсь.

— Это метафора.

Его рот сжимается в твердую линию. Он больше ничего не скажет. Я решаю, что на этом достаточно, и заканчиваю сеанс. Я пересекла комнату и открыла дверь, чтобы позвать офицера.

Я жду в приемной, пока Грейсона отстегивают от напольных кандалов и надевают наручники, чтобы перевезти обратно в Котсворт. Это утомительный и шумный процесс, который вызывают у меня вспышку раздражения каждый раз, когда звенят цепи и щелкают замки.

Когда он готов, сотрудник тюрьмы сопровождает его к другим вооруженным офицерам в комнате ожидания. Проходя мимо, Грейсон касается моей руки. Просто легкое поглаживание, которое можно было бы принять за случайность, но от прямого контакта кожу в точке соприкосновения жжет огнем. Удар пальца по ладони достаточно силен, чтобы овладеть всеми моими чувствами.

Это не было случайностью.

Я закрываю дверь и накрываю ладонью место, которого он коснулся.

Глава 6

ВЗАПЕРТИ

ГРЕЙСОН

Двери тюрьмы закрываются совсем не с таким лязгом как в кино. В современных учреждениях, таких как Котсворт, используются решетчатые двери с толстой панелью из оргстекла, чтобы заключенные третьего уровня, такие как я, не имели никакого контакта с внешним миром.

Мне приказывают войти в белую камеру и встать лицом к койке. Когда я оказываюсь спиной к офицерам, один из них снимает с меня наручники, затем дверь камеры встает на место с глухим щелчком и звуковым сигналом. Как только дверь закрывается, запирая меня внутри, я оборачиваюсь.

Котсворт не практикует одиночное заключение. Теперь это называется ограничением повышенной безопасности. Весь прошлый год у меня была одна комната размером шесть на восемь. Пространство скудно украшено единственными вещами, которые я ценю в этой жизни.

Мне не нужно много вещей. Слишком много вещей могут загромождать жизнь, отвлекать от того, что действительно важно.

На единственном пластмассовом столе сложены коробки с паззлами. На последнем собранном был изображен живописный вид на побережье штата Мэн. Отправлено одной из поклонниц. У меня их несколько. Охрана называет их «ждулями».

В центре камеры к потолку прикручена перекладина для подтягиваний. Разработанная так, чтобы заключенные не могли причинить себе вред. А на самой длинной стене висят два больших плаката: Келлский замок и лабиринт. Плакат с лабиринтом я достал сам. Другой был подарком поклонниц.

Свет гаснет, и тусклая дорожка на потолке освещает камеру жутким оранжевым свечением. Оставался час до кромешной тьмы. Я стягиваю комбинезон, кидаю его в угол и подтягиваю рукава. Ложусь на койку и смотрю на оранжевые отблески на потолке.

В тюрьме все зависит от графика и порядка. Большинство сокамерников провели всю жизнь в хаосе, что делает тюремное заключение мучительным наказанием. На меня строгие правила действуют по-другому. Когда я рос, мне говорили, когда есть, когда спать, когда срать. Быть здесь — все равно, что вернуться домой, и я жду своего часа так же, как и там.

Ничто не остается прежним.

Изменения — это единственная константа, на которую вы можете положиться.

Вы либо адаптируетесь, либо нет. Этот выбор делит заключенных на две категории. Те, кто ждут, и те, кто восстают. Один умный человек однажды сказал мне, что ожидание чего-то может свести с ума здравомыслящего человека. И это место полно безумия.

Поскольку мне не нужно беспокоиться о том, что я сойду с ума, я жду.

Делая обход, охранник проходит мимо моей камеры, а значит, следующие тридцать минут я проведу наедине с собой.