Алеата Ромиг – Темное безумие (страница 8)

Я не подтверждаю, но и не опровергаю его слова.

— Разве вы не собираетесь задать вопрос, доктор?

Я медленно качаю головой.

— Мы здесь ради вас. Главное не то, что я думаю по этому поводу, а что думаете вы.

— Но разве вы не умираете от желания узнать, чего, как я думаю, вы жаждете?

Да. Ответ прожигает меня, опаляя заднюю часть горла, но я сдерживаюсь.

Он подтягивает штаны и садится прямее.

— Держу пари, вы держите здесь аквариум, потому что жаждете того же момента уединения.

У меня вырывается легкий смешок.

— Так теперь вы здесь доктор?

Выражение его лица меняется, и у меня перехватывает дыхание.

— Я хотел бы задать вам вопросы. Мне бы очень понравилась эта игра.

Если благодаря этому его бдительность ослабнет — хотя бы на долю секунды, — тогда я согласна.

— Хорошо, давай сыграем. — Я сажусь на стул и скрещиваю щиколотки. — Нет, Грейсон. Я не жажду одиночества, потому что каждый день провожу время в одиночестве. — Я вызывающе поднимаю брови.

— Это не то же самое, — возражает он. — Одиночество и уединение — разные понятия.

Я делаю вдох, с силой заставляя легкие расшириться.

— Так значит, это такой вы меня видите? Одинокой?

Он качает головой.

— Сегодня я доктор. И я задаю вопросы. Вы одиноки?

Я провожу языком по зубам, пытаясь скрыть порыв нахмуриться.

— Иногда да. Время от времени каждый чувствует себя одиноким. Такова человеческая природа.

Он погружается в игру, в свое представление.

— Но вы думаете, что справляетесь с этим лучше большинства. Не так ли? Почему? Потому что вы психолог?

Я сдерживаю смех.

— Нет, потому что мне не нравится… — Я резко останавливаюсь.

Он наклоняет голову.

— Что вам не нравится? Отношения? Слишком сложно? Слишком интимно?

— Я не особо люблю людей, — признаюсь я.

Уголок его рта приподнимается.

— Психолог, который не любит людей. Как так получилось?

Я выдыхаю.

— Мне интересно изучать людей, а не то, что они могут делать или чувствовать по отношению ко мне, — поясняю я. — В этом разница между обычным потакающим своим слабостям человеком и самосознательной личностью. Как психолог, который много лет этому учился, я понимаю людей на таком уровне, которого нет у большинства. В целом люди эгоистичны и утомительны. Я просто предпочитаю анализировать их, а не стремиться к близким отношениям с ними.

Он скрещивает руки на коленях, пристально глядя на меня.

— Это либо самый правдивый ответ, либо самый уклончивый. Что в любом случае раскрывает ваш страх.

От холодных мурашек на затылке я замираю.

— Мой страх. Вы собираетесь поставить мне диагноз, доктор Салливан?

Он откидывается на спинку, прерывая зрительный контакт.

— Разве вы еще сами не поставили себе диагноз?

— Это логичное предположение. — И ошибочное. Я никогда не анализировала себя. Даже в колледже, когда каждый студент-психиатр рассматривал свои мозги под микроскопом. В то время у меня была теория, согласно которой, прежде чем один человек сможет поставить диагноз другому, сначала ему придется победить своих внутренних демонов.

Крайне сложная задача. Вскоре я поняла, что легче сосуществовать с демонами, чем изгонять их. Как только я приняла это, мне было достаточно легко двигаться вперед, даже добиться успеха. И мне это удалось. Забраться прямиком на вершину карьеры.

— Логичное предположение, — повторяет Грейсон. — Тогда, то, что вы патологическая лгунья, это тоже логическое предположение?

Он хочет заманить меня в ловушку. Вызвать реакцию. Я выпрямляюсь, стараясь не обращать внимания на боль в пояснице. Грейсон хмурится. Недостаточно, для выражения беспокойства, но лишь слегка, чтобы показать, что он замечает мой дискомфорт.

— Вы чувствуете, что я солгала? — Спрашиваю я.

— Нет, — говорит он. — Я не думаю, что вы лжете пациентам. Я думаю, вы лжете самой себе. Особенно о страхах.

Я говорю тихо и бесстрастно.

— Это суровая оценка. Даже если так, то мы все в какой-то степени лжем себе. Так разум нас защищает. Если бы мы осознали, насколько мы незначительны, ну, — смеюсь я, — тогда мы могли бы потерять волю к жизни.

— Потерять волю к жизни. Интересно. — Он подается вперед, глядя на меня, как на паззл. Он любит паззлы.

Я еще глубже вжимаюсь в кресло. Прикасаюсь ко лбу, желая избавиться от внезапной боли.

— Вы много думали о предстоящем суде? — перевожу я тему.

— От чего вы пытаетесь защититься?

— Что?

— Вы сказали, что ложь себе — это защитный механизм. Я хочу знать, чего вы так стараетесь избежать. От чего вам нужна защита?

Я хватаюсь за подлокотники и приподнимаюсь, чтобы встать.

— Я не играю в ваши игры, Грейсон. Мое терпение вышло.

— Кто вас обидел? — он поднимается со своего места так быстро, что я отшатываюсь, в то время как его цепи натягиваются.

Я смотрю на столешницу, под которой скрывается тревожная кнопка. Грейсон следит за моим взглядом, затем смотрит на меня.

— Вперед, давайте. Нажмите на нее, — подначивает он.

Я поднимаю подбородок, успокаивая дыхание.

— Если я это сделаю, то это будет наша последняя сессия.

Уныние наполняет его глаза прежде, чем он успевает скрыть выражение лица. Я напоминаю себе, что это не настоящая эмоция, он умелый манипулятор.

Он доказывает это, когда отступает и трет шею.

— Я буду скучать по нашему общению, доктор Нобл. Вы мне помогаете.

Хотите знать, когда вам лгут? Следите за жестами: дернуть за ухо, прикоснуться к волосам. Потереть шею. Только с Грейсоном я не решила, лжет ли он о моей помощи ему или что он будет скучать по нашему общению — скучать по мне.

— Вы хотите, чтобы я поверила, что вы сделали это не специально?

Он пытается изобразить смущенное лицо, но не может долго удерживать его. Он расплывается в улыбке, на щеке появляется ямочка. Мои ноги начинают дрожать от его чар.