Алеата Ромиг – Темное безумие (страница 39)

Но воспоминания слишком быстро наполняют мой разум. Подавляя. Голова раскалывается, пытаясь отделить правду от вымысла.

«Он накачал меня наркотиками». Грейсону пришлось накачать меня наркотиками. Я цепляюсь за эту надежду, отчаянно желая, чтобы образы, атакующие мою голову, снова растворились в бездне. Но там, где когда-то царила тьма, теперь горит свет, освещающий заполненные призраками уголки.

Я дотягиваюсь до прутьев и крепко держусь, еще глубже погружаясь в эту нору.

«Я не дочь своего отца».

Не по крови. Не была рождена безымянной, безликой женщиной, которая умерла после моего рождения. Это не ее сад. Это не наш дом. Я родилась в тот день, когда он меня похитил. Перенес меня в свой мир замков, ключей и решеток. Я родилась в темном мире — после того, как меня вырвали из света.

— Он похитил меня.

Даже когда я все больше погружаюсь в воспоминания, психолог во мне отрицает все это. Подавленные воспоминания не заслуживают доверия. Они редко бывают точными. Это способ, с помощью которого мозг перераспределяет воспоминания, сортирует множество моментов, которые не укладываются в голове. Я хочу и дальше отрицать произошедшее, но теперь мне кажется, что у меня с глаз сняли пелену. Все стало так ясно, так ярко.

Так реально.

И я никогда не чувствовала себя более одинокой.

«Ты знаешь».

Я знаю. Я всегда знала о девушках, потому что когда-то была одной из них. Пока он не вытащил меня из камеры и не оставил для себя. Он был копом. Он был гребанным шерифом. Конечно, он также был моим защитником. Я охотно осталась в убежище и оставила тот мир позади, навсегда забыв о нем.

Человек, которого я убила, не был моим отцом. Но пациенты, которых я пытала, чтобы понять, кто я, что я…внезапно их стало слишком много. По двери бежит трещина, из щелей просачивается свет, мой мозг не выдерживает напряжения.

Я вырубаюсь.

Глава 26

ДО САМОЙ СМЕРТИ

ГРЕЙСОН

Спустя сорок шесть часов в клетке Лондон проигрывает бой.

Разум — порочное место.

Я нажимаю кнопку «Стоп» на диктофоне, затем отмечаю время в блокноте. Первую половину времени она потратила, проклиная меня, обвиняя и перечисляя способы, которыми я должен умереть, — эта часть мне понравилась. Она не осознает, насколько она талантлива, и какое преображение ее ждет. Я улыбаюсь, когда записываю ее предположение о наркотиках. Неплохая идея. Может быть в следующий раз.

Последние четыре часа… Были для нее самыми тяжелыми. И самыми показательными. Даже такая волевая женщина, как доктор Нобл, не может держать демонов взаперти вечно. Сейчас я наблюдаю за ней через экран компьютера, пока она спит, обняв себя руками.

Отрицание требует огромных умственных усилий. Вы должны быть абсолютно слепы, совершенно заблуждаться, чтобы не сломаться, столкнувшись с истиной в ее простейшей форме. Независимо от поступков, Лондон не страдает идиосинкразическими убеждениями. Она не бредит. Овладение искусством лжи было механизмом выживания, чтобы защитить себя, чтобы позволить ей стремиться к величию, несмотря на боль и вред, причиняемый окружающим.

Пришлось просто потянуть за ниточку, пока катушка не распуталась, раскрывая правду. Я наслаждаюсь аналогией, пока моя рука летает по странице журнала. Я хочу помнить наш момент. Потом это будет важно.

Могу ли я заявить, что знал все ответы до того, как впервые вошел в ее кабинет? Нет, совсем нет. Необычно для меня. Обычно я провожу обширное исследование по теме, перед тем как начинаю действовать. Но с ней… она была другой, особенной. В случае с ней было только ощущение.

То, что я всю жизнь воспринимал как чушь. Я работаю с фактами и доказательствами, а не с инстинктом или интуицией. Я верю тому, что великие умы до меня проверяли, изучали и доказывали.

Но, как я уже сказал: она другая. Я почувствовал родственную связь с ней, и это побудило меня препарировать наши отношения на части, расчленить их и сложить так, чтобы я мог проанализировать их и понять.

В данном случае, полагаясь на инстинкт, я пошел против своей природы. Доверяя этому странному новому ощущению, которое согревает мою кровь всякий раз, когда я думаю о ней. Любовь — если это действительно она — решила, что мы подходим друг другу, и предоставила доказательства. Наконец.

Я переворачиваю страницу, прижимая шариковую ручку к блокноту, и снова щелкаю, запуская видеозапись. Волосы в красивом беспорядке закрывают лицо, покачиваясь на полу, она снова и снова шепчет: «Он не мой отец».

Я приближаюсь к экрану, все внутри меня трепещет. Этот момент слишком искренен, чтобы быть игрой. Признание слишком конкретное, явное. Это ее правда — и ее правда совпадает с моей. Именно поэтому меня так тянуло к ней, и именно поэтому мы принадлежим друг другу.

Мы украденные дети, воспитанные монстрами.

И теперь она тоже это знает.

— Я хочу выйти. — Голос Лондона еле слышен. Я прибавляю громкость. — Выпусти меня из этой долбаной ловушки.

Она так близка, но еще не до конца понимает. Это не ловушка. Погребение, клетка… это подготовка к ее ловушке. Она не может войти, пока не будет подготовлена, пока ее разум не будет открыт и не будет готов принять нашу реальность… принять нас.

Она так близко.

Я закрываю запись и возвращаюсь к прямой трансляции. Я с хрустом наклоняю голову, затем встаю и потягиваюсь. Так же, как и тело Лондон, мое подверглось испытаниям. Она прошла через это не одна. Я был с ней. И когда она попадет в ловушку, я также буду с ней.

Я смотрю в окно, предвкушая момент, когда она увидит наш шедевр.

До встречи с ней я провел бесчисленные часы в этой комнате, проектируя и создавая. Моделируя. Это мой дом вдали от дома, и когда его не станет, я буду его оплакивать, но потом восстановлю. Больше, лучше, сложнее. Вместе с ней.

Закатываю рукава и, потянувшись за спину, прослеживаю вытатуированные уравнения между лопатками. Затем я достаю чертежи, те, которые набросал по выгравированным чернилам на коже. Строительство ее ловушки началось девять месяцев назад в камере размером два на три метра. Я внес небольшие обновления, и теперь он почти готов.

Я вложил в это все силы. Это мое сердце и душа, если они у меня еще остались. Я построил ее для нее, движимый какими-то чужеродными эмоциями, которые поглотили меня и изводили, пока я не был вынужден уступить. Есть тонкая грань между страстью и одержимостью — и я переступил эту грань в тот момент, когда увидел ее.

Однако я не прислушался к своим собственным предупреждениям. В ходе наших запутанных отношений я стал зависим от ее успеха. Как много может выдержать разум? Даже когда вы знаете, что надвигается катастрофа, вы не можете отвести взгляд. Все мы немного этим страдаем.

Эта ловушка испытает всех нас.

Я представил этот момент на закате. Есть в сумерках что-то такое, что подходит этой сцене. Звездная пыль, рассыпанная по бледному небу, а на заднем плане — стрекотание сверчков. Конечно, у нас будет собственный оркестр криков и скрипов механизма, саундтрек к идеально поставленному балету. Танец Лондон.

Я беру последний ключ и щелкаю по нему, чтобы посмотреть, как он вращается. Блестящее серебро блестит в лучах заходящего солнца.

Убедившись, что все на месте, я поворачиваю к себе экран ноутбука и включаю микрофон.

— Пора просыпаться, любимая.

Лондон шевелится, потом резко поднимает голову и оглядывается.

— Подлый ублюдок. Выпусти меня отсюда!

В ней все еще полно сил для борьбы. Хорошо. Полностью сломать ее не получится.

— Ты готова?

Она поднимает руку и показывает мне средний палец. Полагаю, этого ответа достаточно.

Я направляюсь к ее комнате, ощущая себя ребенком, бегущим в кондитерскую. Я кручу брелок для ключей, шаги мои торопливые, нетерпеливые. По крайней мере, я предполагаю, что именно так будет чувствовать себя нормальный здоровый ребенок в ожидании особого угощения. Мне не с чем сравнивать, главной эмоцией моего детства был страх.

Я включаю свет. Увидев, что я приближаюсь к камере, Лондон начинает беспокоиться. Я не могу удержаться от улыбки. Я сгораю от нетерпения.

— Прошла всего пара дней, — говорю я, глядя на ее взлохмаченный вид. — Ты ужасно выглядишь.

В ее взгляде нет той вызывающей искры, которую так мне нравится.

— Я больна, Грейсон. Мне нужен врач.

Я со стоном открываю дверь камеры. Я думал, что к настоящему времени мы закончим с враньем.

— Мы уже установили, чем ты болеешь, детка. И от этой болезни… нет лекарства. — Я заслоняю собой выход. — Максимум, что ты получишь, — это меня.

Она нетвердо встаёт на ноги, обхватив руками талию.

— У меня жар, ублюдок. Мне нужно…

— У меня есть антибиотики. — Я захожу внутрь и вешаю платье на решетку. Лондон впервые замечает черное атласное платье. — У меня есть лекарства от любых болезней. Уже темнеет. Нам нужно привести тебя в порядок и одеть.

Она не отрывает взгляд от платья.

— Что это за фигня.

— Твой вечерний наряд. Полагаю, ты проголодалась.

Она сжимает руки в кулаки по бокам.

— Я не твоя гребаная игрушка.

— Лондон, я был чрезвычайно терпелив. Пойдем.