Алеата Ромиг – Темное безумие (страница 41)

Измученная голодом, я наклоняюсь вперед и откусываю мясо с вилки.

Он отрезает еще один кусок.

— Насколько восстановилась твоя память? — Спрашивает он, предлагая мне стейк.

Я беру еду, медленно пережевывая. Я не хочу снова об этом вспоминать. Однажды я позволила своему разуму ускользнуть… Я не могу позволить себе снова потерять контроль.

— Достаточно.

— Ты помнишь, сколько тебе было лет, когда тебя забрали? — На этот раз Грейсон выбирает морковь, приготовленную на пару. — Я хорошо помню. Мне было семь лет. Слишком взрослый для проявлений избирательной памяти, когда разум подавляет плохие вещи, чтобы защитить себя. — Он кормит меня морковкой. — Должно быть, ты была младше.

— Не знаю, — признаю я. Я даже не знаю, было ли то, что я испытала в клетке, реальностью или вызванным наркотиками бредом. — Почему бы тебе самому не сказать? Кажется, ты уже все обо мне знаешь.

— Если бы я знал все, нас бы здесь не было. И если бы мы оба знали ответы на все вопросы, мы бы уже давно прошли эту хрень с ухаживаниями.

Я смеюсь. Я ничего не могу с собой поделать. Я совершенно свихнулась.

— Ухаживание. Полагаю, это можно считать свиданием с психопатом. Романтический ужин после небольшой прелюдии с удушением.

Крик стихает и теперь едва слышен. Он вытирает мне губы тканевой салфеткой.

— Итак, ты предпочитаешь что-то более приземленное, например, ужин и кино. Где бы я утомил тебя своими карьерными достижениями. А ты бы заставляла себя льстить мне, ласкать мое эго, в то время как я бы надеялся, что к концу вечера ты достаточно опьянеешь для быстрого, небрежного траха.

Я смотрю на него.

Его губы изгибаются в улыбке.

— Тебе ведь нравятся эти пытки, не так ли?

— Знаешь, что нравится мне еще больше? Когда люди держат свое слово. Ты сказал, что отпустишь меня, если я признаюсь в жестоком обращении с пациентами и неправомерном поведении. — Вздёргиваю подбородок. — Уверена, ты где-то прячешь запись моего признания… Так что, ущерб нанесен. Моя карьера наверняка будет разрушена. Файлы конфискованы. Других экспертов будут просить переоценить моих пациентов и методы лечения. Ты выиграл, Грейсон. Еще одно удачное наказание вынесено и исполнено.

Он отодвигает тарелку, и я мысленно оплакиваю потерю еды.

— У меня есть записанные признания, но они бесполезны. Ты была в полубреду, явно под давлением из-за того, что тебя похитил сумасшедший. — Он встает и смотрит на меня сверху вниз. — Но выдержать и пройти испытание ты должна не поэтому.

Он встает и отпинывает стол, чтобы ему хватило места встать на колени. Мою грудь сковывает тревога. Я замечаю пятно крови на его рубашке. В том месте, где я его ударила. Я смотрю на нож на столе.

Я пытаюсь встать, но мои ноги связаны так же крепко, как и руки. Голые пальцы ног царапает бетон.

Он кладет руки мне на бедра, и я мгновенно реагирую. Контраст прохладного атласа и тепла его тела воспламеняет кожу. Я одновременно хочу сбежать от него и стать к нему ближе.

— Ты знаешь, кем была эта девушка? — Спрашивает он. От ощущения его прикосновения воздух из легких улетучивается. Его руки медленно поднимаются, шелковистое платье скользит по коже. — Девушка в клетке с тобой. Кем она была?

Я с усилием делаю вдох.

— Я точно не уверена, — отвечаю я. Перед моими глазами непроизвольно всплывает грязное лицо. — Но я думаю… я думаю, что любила ее.

Честность — это все, что у нас осталось. Что бы Грейсон ни планировал, мой единственный выход — это правда. Он видит меня насквозь, может заглянуть за маску, которую я показываю всему миру. Но в отличие от него, Грейсон меня не осуждает. Во всяком случае, если я признаюсь в самых темных и тревожных сторонах моей психики, это может выиграть мне время.

И если быть полностью честной, я хочу рассказать ему. Его забрали — он понимает, что значит жить жизнью похищенного ребенка, воспитанного людьми, которые его украли… и это восхитительно. Но это также связано с тем, кем он является, и с ответами, которые открылись ему после осознания себя.

Он скользит ладонями по моим ногам. Я чувствую шероховатость кожи. Я хочу этого — и ненавижу себя за это.

— Любила, — повторяет он, как будто пробует слово на вкус так же, как я делаю это мысленно.

— Она показалась мне знакомой, — говорю я. — Как семья. Как…

— Сестра. — Он смотрит на меня.

Как только я слышу это слово, меня пронзает узнавание.

— Миа. — Мелкие детали, быстрые кадры нашей жизни наполняют мою голову. Ее грязные светлые волосы щекотали мне лицо. Ее улыбка. Ее слезы. Ее смех.

Затем…

Он забрал ее у меня. Поток воспоминаний усиливается. Ее вырвали из клетки, увели из подвала, забрали от меня. Мне не нужно восстанавливать все воспоминания, чтобы понять правду.

Она похоронена с другими.

— Лондон, дыши. — Голос Грейсона возвращает меня к свету, и я сглатываю обжигающий комок в горле.

— Я не хочу вспоминать, — признаюсь я. И я, правда, не хочу. Если он пытал ее на моих глазах, если он убил ее… мой разум защитил меня, укрыв от зла, с которым не мог справиться ни один ребенок. Даже сейчас боль, сжимающая мою грудь, настолько чужеродна, что я не могу ее выносить. Я не хочу ее чувствовать. — Она не может быть моей сестрой, — шепчу я.

— Есть только один способ узнать наверняка.

При этих словах мой взгляд останавливается на Грейсоне, привеченный его заявлением.

— Выкопай их, — говорю я. Только на этот раз, когда слова вырываются из моих уст, они имеют совершенно другой посыл. Если у меня была сестра, анализ ДНК это докажет. Это докажет так много…

— Ты никогда не сможешь получить ответы от него, — замечает Грейсон. — Но если ты пройдешь последнее испытание, они тебе больше не понадобятся.

Он кладет голову мне на колени, и меня поражает рефлексивное желание погладить ее. Между нами вспыхивает желание. Я собираю силу воли в кулак, пытаясь хоть немного сохранять здравомыслие.

«Думай». Единственный вопрос, который я бы задала своему отцу, это «почему».

Но вообще-то, я уже это знаю, не так ли? Я на протяжении многих лет изучала и анализировала его расстройство. Девушка, моя сестра Миа, была намного старше меня. Она была ровесницей девочек, похороненных у нас на заднем дворе. Она была того возраста, что его привлекал. А я? Я просто оказалось на пути.

Возникает вопрос: почему он меня оставил?

— Он не любил меня, — рассуждаю я вслух. — Не так, как родители любят своего ребенка. Он ухаживал за мной. Я была проектом. А когда я его подвела, то превратилась в еще одну непослушную девушку-подростка, которую нужно было наказать.

Грейсон сжимает мои ноги, возвращая меня на землю. И я ему позволяю.

— Он собирался убить меня, — говорю я, теперь зная, что это абсолютная правда. Мой отец — единственный отец, которого я знала — ждал, когда я достигну совершеннолетия.

— Если бы ты не убила его первая. — Он находит мой взгляд, задирая платье выше колен. — Чувство, эмоция, которую мы называем любовью, — это всего лишь химическая реакция в мозгу. Реакция, которую мы никогда не переживали, но значит ли это, что мы изверги? — Он уткнулся носом в мои бедра, его губы подняли мое платье выше. Жар опаляет мою плоть. — Мы любим друг друга или просто сходим с ума друг от друга? Я знаю, что я безумец — я без ума от тебя. Одержимость — это гораздо более сильная эмоция, чем любовь.

Пыл его прикосновений усиливается, и меня опаляет жаром. Чувственное ощущение его ладоней на моих бедрах, кожа к коже, пробуждает во мне плотское желание, которое может быть сродни любви. Я хочу Грейсона, несмотря на — или, может быть, из-за — того, что он делает со мной, что никто другой не посмеет.

— Я не родилась такой. — Я отворачиваюсь, мои пальцы отчаянно ищут веревку.

— Мы не родились в тот день, когда впервые сделали вдох. Мы родились в тот момент, когда украли его.

Я закрываю глаза, чувствуя грубую и болезненную правду его слов.

— Мы чудовища. — Я беспомощно смотрю на него, не способная сделать вдох. — И наша любовь — чудовищная эмоция, которая нас уничтожит.

— Возможно. А может она избавит нас от неуверенности и боли, — говорит он. — Все правильно, Лондон. Мы родились без угрызений совести и вины, потому что созданы для того, чтобы забирать жизнь. Стыд, который ты чувствуешь, вина… все это нереально. Ты приучила себя чувствовать несуществующие эмоции. Твой разум отгородился от определенных областей реальности, чтобы укрыть тебя от того, кем ты являешься на самом деле.

— Убийцей, — шепчу я. Шея в основании черепа пульсирует, и я закрываю глаза. — Нет. Ты болен. И я тоже. Нам нужна помощь.

Его глубокий смех вибрацией отражается на моих бедрах.

— Я болен. Болен от любви. Но всякая любовь — это болезнь. Люди творят друг с другом разные вещи… пары используют обман, чтобы попытаться изменить друг друга. Сделать кого-то лучшей версией самих себя во имя любви. Мы просто более честны. Нам не нужно приукрашивать процесс.

Я качаю головой.

— До того, как появился ты, со мной все было в порядке.

Он целует меня в бедро, затем встает и нависает надо мной.

— Ты была не в порядке, Лондон. Ты тонула.

Я смотрю, как он идет к концу стола, и снова пытаюсь освободиться от толстой веревки. Я не могу потерять контроль над реальностью. Я должна оставаться морально сильной, но я больше ни в чем не уверена — даже в самой себе.