Алдвин Мортенсон – Tornscape: Камень в Бездну (страница 2)
Гурокс беспомощно опустил голову, разглядывая свои собственные копытца, которые, казалось, испытывали глубочайшее разочарование своим хозяином.
— Он просто бестолочь, — продолжил Крэнг. Его голос стал язвительным. — Даже сарай спалить нормально не может!
— Я... я попробовал поджечь, но там было так красиво... — пробормотал Гурокс в своё оправдание.
— КРАСИВО?! — взревели оба морксвинга в унисон. Эхо понеслось вниз по пропасти, смешиваясь с общим гулом.
— Ты — позор Бездны! — прошипел Крэнг, приблизив морду почти вплотную к лицу Гурокса. — Тебя Отраакс точно не примет в свои чертоги!
Он с силой оттолкнулся от края, развернулся и улетел, оставив после себя шлейф серного высокомерия.
Старый морксвинг тяжело вздохнул, бросив на Гурокса взгляд, в котором, возможно, промелькнула тень чего-то похожего на жалость — редчайшая эмоция в этих катакомбах.
— Эх... молодёжь уже не та... — пробормотал он, грузно опускаясь в тёмное жерло бокового тоннеля и растворяясь в нём.
Гурокс остался один на один с гудящей Бездной и своими мыслями.
Он долго смотрел вниз, туда, где мерцал далёкий, несущий одни беды свет ядра.
— А мне и не нужен ваш Отраакс... — прошептал он в безжалостную пустоту столь же тихо, как падали его камешки.
Бездна ответила ему лишь нарастающим, равнодушным гулом.
Но где-то в самых сокровенных глубинах, в слоях, где обитали непостижимые сущности, от этих тихих слов нечто вздрогнуло и впервые за сотни лет открыло ярко-жёлтый глаз. Узкий зрачок дрогнул: пробудившееся существо почуяло добычу.
Тёмная молитва
— Дай мне сил пройти через это.
Шёпот растворился в тишине часовни.
Энрике де Толедо стоял на коленях перед пустым алтарём уже несколько часов. Длинные пальцы впивались в холодный камень так сильно, будто он надеялся вырвать из него ответ на единственный вопрос, который терзал его много лет.
Когда?
Энрике был молодым кастильцем — рослым и сухощавым, с кожей, выжженной беспощадным солнцем до цвета старой меди. Чёрные как смоль волосы, собранные на затылке в хвост, открывали высокий лоб и аскетичные, резкие черты лица. Тонкие губы сжаты в острую линию, похожую на лезвие бритвы. И глаза — два осколка чёрного обсидиана, холодные и неподвижные, не отражающие даже трепещущего пламени единственной алтарной свечи. Взгляд его был направлен куда-то внутрь себя.
Послушник ордена «Братья народа».
Сирота.
Чужой среди своих.
Орудие, заготовленное для некоего грядущего очищения, о котором ведали лишь немногие избранные умы.
Воздух в часовне был густым и тяжёлым, пропитанным запахом застарелого ладана и сладковатого, неприятного тлена. Тени, рождённые дрожащим огоньком, плясали на стенах в немом, безумном ритуале, будто пытаясь скрыть, затушевать его мрачные, греховные мысли. Шёпот молитвы слетал с его губ, совершенствованный годами практики, но разум был полон иного — воспоминаний о боли, унижении и горьком предательстве.
— Дай мне сил пройти через это... — шептал он, но слышал только эхо собственного прошлого.
Детство. Монастырский приют. Сан-Хулиан.
Высокие каменные стены, насквозь пропахшие дешёвым луковым супом и едкой детской мочой. Деревня за оградой — убогая, тесная, злобная.
Они ненавидели его всеми фибрами своих душ.
За то, что не свой.
За то, что смотрел на них так, словно однажды собирался вынести им приговор.
За то, что молчал, когда другие кричали.
— Смотри на меня, мальчик! — Падре Эстебан дёрнул его за волосы, заставляя запрокинуть голову. Плеть рассекла спину.
Энрике поднял голову.
Не закричал.
Не заплакал.
Просто смотрел.
Ещё один удар.
— Мальчики должны страдать, дабы душа их не зачерствела в грехе, — приговаривал преподобный.
Когда другие сироты травили его, как стая голодных шавок: кидались гнилыми фруктами, шептали вслед проклятое «maldito bastardo».
Когда деревенские девки, увидев его случайно, громко хохотали, вытирая руку, которую он нечаянно задел: «Смотрите, монашек завёлся! Да он, поди, и не ведает, что у бабы меж ног!»
Он запоминал, впитывал каждую обиду, не позволяя исчезнуть ни одной.
Каждый пинок.
Каждый плевок.
Каждый унизительный смешок.
Каждую каплю яда, медленно копившиеся внутри.
— ...укажи мне путь... — Голос его окреп.
Он резко поднял голову.
В часовне потемнело так, будто стены придвинулись ближе. Пламя одинокой алтарной свечи трепетало, вытягивая тонкий язычок пламени, и воск стекал по ней густыми бледными слезами.
Он ждал. Ждал того мига, когда тьма, что копилась внутри него годами, вырвется наконец на свободу. Ждал, когда тайное станет явным. Ждал своего часа, чтобы весь мир узнал истинную, устрашающую цену отверженности.
Где-то за стеной прошли послушники. Один тихо рассмеялся. Энрике не знал, над чем именно, но пальцы сами сжались так, что ногти впились в ладони. В этом смехе ему снова послышался Сан-Хулиан.
Тьма ждала.
Глубоко под горами.
Терпеливо.
Как хищник, уверенный, что добыча сама придёт к нему.
Скоро.
Скоро он распахнёт ей двери настежь.
И тогда... Сан-Хулиан узнает, что такое подлинный, всесжигающий гнев. Падре Эстебан будет ползать у его ног на коленях, вылизывая пыль с его сапог.
Скоро они поймут.
Поймут, каково это — смотреть на мир и знать, что никто не придёт тебе на помощь.
Падре Эстебан будет молить о пощаде.
Сироты будут плакать.
А он просто будет смотреть.
Так же спокойно, как когда-то смотрел на них.
А девки...