Альбина Шагапова – Радужная пандемия (страница 13)

Вязкие мысли в гудящей голове о доме, о родителях, о Вадиме, которого больше нет, обрывки когда-то услышанных песен, прочитанных книг цветными лоскутами перемешивались, путались между собой, образуя пёструю кучу. А нездоровый, давящий окутывающий безнадёгой полумрак палаты, усиливал головную боль и невыносимое желание свалиться замертво, прямо на эти потёртые коричневые половицы.

Захныкал мальчик, и сердце сжалось и не только от жалости к ребёнку, но и от чувства вины перед ним. Он мог бы сидеть в школе за партой, шалить на переменах, играть в компьютерную игру, кататься с горки, а вынужден лежать в душной, пропитанной запахами хлорки, спирта, мокроты и рвоты палате. А всё из-за меня, моей обиды на Вадима, на то, что любимый мужчина променял меня на другую, более смелую, более дерзкую, более свободную.

Чёрт! Хватит об этом думать! Какой смысл посыпать голову пеплом и рвать на себе волосы? Если уж совесть совсем замучает, ты всегда можешь сдаться инквизиции. Не хочешь? Боишься за свою шкуру? То-то же! Иди и работай, исправляй то, что натворила. Хотя, уничтожить радужную лихорадку сможет только твоя смерть. И не просто смерть, а смерть мучительная. Только энергия твоего страдания, твоей боли, твоего ужаса сможет исцелить мир. Обычное повешение, утопление или выстрел в висок – не помогут, не спасут человечество, не отменят проклятие. Страдание должно искупиться страданием и никак иначе.

В вену, синюю, вздувшуюся, на большой волосатой руке одного из старичков вонзилась игла, тот застонал, или закашлял. По трубке потекла жидкость, старик опустил тяжёлые веки. Я отправилась к скулящему мальчишке.

Мочевой пузырь распирало так, что я боялась сделать лишнее движение. Мне казалось, он лопнет. Боже, как больно, будто в нём не жидкость, а камни с острыми краями, и эти камни трутся между собой, царапая тонкие стенки. Перед глазами танцевали чёрные мушки, и нещадно хотелось пить. Я старалась не смотреть на кулер с водой, предназначенный для пациентов, но глаза то и дело выхватывали голубоватый пластиковый бачок, а немилосердное воображение рисовало, как в стакан стекает прозрачная струйка воды, наполняет его до краёв, и мои руки подносят стакан к губам.

– Я хочу в туалет, – прошептал мальчик, когда я осторожно, чтобы не пролить содержимое своего мочевого пузыря, подошла к нему.

Подставила утку. Ребёнок принялся тужиться, но ничего не выходило. На глазах мальчугана выступили слёзы, белки покраснели.

– Не могу, – напугано прошептал он. – Хочу, но не получается.

– Это потому, что ты не двигаешься, – проговорила, едва шевеля языком, пряча утку под кровать. – Так бывает. Когда начнёшь вставать, всё опять будет хорошо.

– А я начну вставать? Я выпишусь из больницы? Я не умру?

В голосе мальчишки звенела надежда и мольба. Он хотел получить утвердительный ответ. Ведь взрослые в белых халатах не врут и не говорят глупостей. Они всё знают, они помогут.

– Конечно, – ответила я, мысленно возблагодарив маску, очки и капюшон, скрывающие как моё лицо, так и эмоции на нём.

А слёзы душили, не давая дышать, перед глазами всё расплывалось, двоилось, в носу противно щипало.

Мальчик умрёт, и я это знала точно. Ему осталось от силы пять- шесть дней. Радужные пятна на его коже были пугающе-яркими, а пузыри, расположенные в самом центре, разбухли до размеров грецкого ореха и были готовы лопнуть. Они лопнут одновременно, как с наружи, так и изнутри, причиняя боль.

– Но пузырьки стали больше, они вчера не были такими огромными, – словно прочитав мои мысли, всхлипнул ребёнок. – Я читал в интернете, что такое как раз бывает перед смертью.

– Но ведь у тебя их нет на животе, – с фальшивой весёлостью проговорила я, и самой стало противно от этой фальши со сладковато-тухлым душком. – Значит, у тебя есть шанс. А ещё есть возможность сделать так, чтобы ты смог сходить в туалет.

Всё, Лизка, работай! Вспоминай то, чему тебя учили когда-то в институте, и чем ты до сей поры ни разу не пользовалась.

Итак, где у нас первая точка? Вот она, с права от верхней передней ости подвздошной кости. А вторая? Место проекции печёночной кривизны. Не такая уж ты дура, Лизка! Помнишь ещё, чему тебя вредная Акифьева учила! Весь факультет её боялся, перед экзаменом студенты валерьянкой накачивались, если узнавали, что принимать будет эта страшная женщина. Третья точка располагается в проекции селезёночной кривизны, ну это и так понятно. И четвёртая точка находится симметрично первой. Что ж, уважаемая госпожа Акифьева, вы могли бы мной гордиться.

Акифьева меня любила, всегда ставила в пример, меня же, распирала от довольства. Да, пусть я не так модно одета, как другие девчонки, не бегаю на свидания, не тусуюсь в ночных клубах, зато сумела растопить лёд в сердце снежной королевы Акифьевой Анны Павловны. Экзамены меня не страшили, напротив, будоражили, приятно тревожили. Я была уверена в своих знаниях и гордилась этой своей уверенностью. А ещё, в дни сессии, я была самым популярным человеком в группе. Каждый шёл ко мне на поклон кто за конспектом, кто за консультацией. И милость моя была безгранична. Я помогала всем, чувствуя себя нужной, хотя и понимала, что всего лишь калиф на час. Что с окончанием сессии всё вернётся на круги своя. Но чёрт возьми, как же было приятно сидеть в сквере в окружении однокурсников, уплетая мороженное и объясняя то, что все эти болваны пропускали мимо ушей, предпочитая шляться по злачным местам. Солнце, щебет пичуг в неокрепших, ещё бледных и по-весеннему душистых кронах тополей, тёплый ветерок, тормошащий непослушные пряди волос и ощущение того, что всё впереди.

– Сестра!

Сдавленный голос зеленоглазого мужчины рывком выбросил меня из воспоминаний, вернув в неприглядную реальность.

– Таз!

Пациент зажимал рукой рот, по измождённому сероватому лицу бежали крупные капли пота, а в зелёных глазах застыла мука.

Я заметалась по палате в поисках проклятого таза, но он, словно сквозь землю провалился. Ну где же он? Где?

Да вот же он, мерзавец такой, под одним из колченогих стульев.

Я не успела всего на несколько секунд. Мужик свесил голову с кровати и исторг из себя всё, чем его покормили на обед. По палате поплыл гадкий запах кислятины и гнили.

– Чёрт! – завопила я, подавляя рвотный рефлекс. – Я больше так не могу! Лучше трибунал, чем всё это! Я не могу! Не могу! Не могу!

Усталость, головная боль, жажда и желание опорожниться, удерживаемые силой воли, вырвались наружу. Я в ужасе смотрела на бурую зловонную лужу, и отчётливо понимала, что это предел.

Я уселась на пол и зарыдала. Плевать! Плевать на всё и на всех!

– Простите меня! – слышала я мужской голос сквозь собственный вой. Да, голос красивый, мягкий, тёплый, только какое мне до этого дело? Блевотина – есть блевотина, и убирать её придётся мне. А через несколько минут стошнит кого-то ещё, или кто-то обмочится, или начнёт харкать кровью. И не будет всему этому ни конца, ни края. Тяжёлый день, бессонная ночь, и так, пока я не сдохну.

А ведь дома попсовый концерт по телевизору, мягкая кровать, ванна и мамины щи, а ещё чай, ароматный, в фарфоровой чашке со старомодным золотистым ободком. Представив всё это, я взвыла.

– Простите, я не хотел вам доставлять ещё больше хлопот. У вас очень тяжёлая работа, Лиза. Просто так получилось.

От этой бархатной мягкости, от участия, стало ещё жальче себя, и рыдания рванулись из меня с большей силой.

Дверь резко распахнулась. В проёме возникла Ксения. В таком же костюме, как и у меня, но отчего-то, она мне показалась более свежей, более чистой. А может, так оно и было. Прямая осанка, пронзительный, сверлящий взгляд из-под очков.

– Что здесь происходит? – спросила она, пригвождая меня к месту своими глазами- буравчиками. Тон, как всегда властный, твёрдый, не терпящий возражений.

Почему я не такая? Как её воспитывали в детстве? Кем были её родители, сумевшие внушить дочери, что она- королева, в любом месте, в любой одежде, в любой ситуации? Такие, как Ксюша ни где не пропадут, они привыкли получать всё, что им понадобиться. Карьерный рост, уважение, мужчины, готовые пасть к ногам.

– Комарова, я к тебе обращаюсь, дорогуша, – нарочито ласково пропела Ксения. – Ты оглохла, моя милая?

Я смотрела на неё, стараясь уловить в холодном, надменном взгляде хоть толику снисхождения. А может, попросить, чтобы меня кто-то сменил, или хотя бы отпроситься на пол часика водички хлебнуть да что-нибудь зажевать? Ведь не зверь же она?

– Ксения, я очень устала. Можно, – проговорила я и поморщилась от сухости в горле. Сглотнула слюну, но не помогло. А по спине бежали противные струйки пота. Ох и воняет же от меня, наверное, как от лошади.

– Нет, – отрезала Ксюша, и её чёрные глаза блеснули торжеством. – Тем более, ты, как я посмотрю, не слишком-то рьяно выполняешь свои обязанности. Убери это немедленно!

Палец, обтянутый синей тканью перчатки, указал в сторону лужи.

– Здесь больные, им плохо, они страдают, а ты устраиваешь истерики. И не стыдно? Человек носящий белый халат не устаёт, не плачет, не жалуется. У него железные нервы и об салютное отсутствие всяких слабостей. Я напишу рапорт по поводу твоего поведения. Хотела пожалеть тебя и заменить Светой, чтобы ты ночью отдохнула, но нет. Ты, милая моя, не заслужила снисхождения.