Альбина Шагапова – Радужная пандемия (страница 12)

Ночью не спалось. С начало мешали разговоры Ксюши и компании, потом храп одной из пожилых тёток и вонь чьего-то нижнего белья. Подушка казалась то слишком твёрдой, то слишком горячей. Затем, к бессоннице присоединилась головная боль. Уснуть мне удалось только под утро.

Мне снился лес. Я бежала по нему, продираясь сквозь заросли, обжигаясь крапивой. Серебряный свет луны вспыхивал в каплях росы, отражался на глянце берёзовых листьев. Под ногами хрустела трава, ухали совы. А я неслась вперёд, с ужасом понимая, что шаги за спиной становятся всё громче, что скоро, тот кто бежит за мной догонит. Он сильнее, он хитрее, и мне с ним не совладать. Запах травы и влажной почвы дурманит, по щекам бьют ветки, майская ночь дышит прохладой и свежестью. Моя нога подворачивается, я чувствую резкую боль и падаю. В нос бьёт запах полыни, и в этот момент мой преследователь настигает меня. Огромные руки поднимает моё тело с земли, пытаюсь взглянуть в глаза своего мучителя, но просыпаюсь.

Глава 6. Ксения

– Врач? – хрипло расхохоталась Ксюша над моей неуверенной попыткой поставить её на место и напомнить о субординации.

Вместе с ней захихикала и её новообретённая свита, состоящая из четвёрки молодых женщин моего возраста и одной пожилой дамы, высокой, худощавой, с мышастыми кудряшками на яйцевидной голове и очками в роговой оправе. – Видали, девчонки, это недоразумение – врач. Терапевт в городской поликлинике, сидящий на приёме в тёплом кабинетике и глаз от бумажек не поднимающий. И скольких человек ты вылечила? Кого из пациентов ты можешь вспомнить?

Запахи зубной пасты, мыла, мочи и плесени смешивались, образуя чудовищный букет. И я в тот момент подумала о том, что туалет – не самое лучшее место для разборок. В памяти ещё была жива та чудовищная расправа, что учинили мне одноклассницы. Ксения – деваха крепкая, сильная, как телом, так и духом, властолюбивая и высокомерная, сама того не зная, играла с огнём. Ведь я могу сделать с ней то же самое, что сделала со Светкой.

– Сейчас врачи не те, – скрипнула яйцеголовая, кажется, её звали Антонина. Проскрипела и тут же с надеждой взглянула в сторону Ксении, ожидая одобрения.

– Не смеши наши тапочки, – пропела нежным голоском Юля, такая же маленькая и хрупкая, как я, но с большой грудью, которой она, безусловно, гордилась, раз предпочитала обтягивающие фигуру вещи. – Без медсестры врач – никто, он беспомощен, как малое дитя.

– Врач назначает процедуры, а медсестра- выполняет чёрную работу,

Теперь Ксюша надвигалась на меня, размахивая ярко-розовым полотенцем. Она – надвигалась, я – пятилась, убеждая себя, что все здесь – люди взрослые, что тут не школа, и валять по полу, макать головой в унитаз никто меня не будет. Вот только подсознание вопило об обратном, показывая яркие картинки моего детства, кровавые пятна на белом шёлке блузки, потёртые узоры на кафельной плитке, мусорное ведро на голове, свист и улюлюкание.

– Медсестре достаются капризы и жалобы больного, бессонные ночи, риск собственным здоровьем, а врач получает благодарности и подарки. Врачей уважительно величают по имени- отчеству, а медсестру кличут по имени, сколько бы лет ей не исполнилось. Медсестра таскает на себе уродливую зелёную пижаму, не имеет право ни на причёску, ни на маникюр, а врач сидит надушенный, напомаженный в чистом белом халате. И даже сейчас, стоит только одному из больных поправиться, кого будут хвалить? Конечно, лечащего врача. Никто и не вспомнит, что медсёстры подносили тазик, чтобы больной туда блевонул, таскали его мочу на анализ, кололи уколы, кормили с ложечки и меняли обгаженное постельное бельё. И ты, сучка рыжая, посмела открыть рот? Нет, дорогая, если попала сюда, не знаю уж, за какие такие провинности, будешь выполнять все обязанности медсестры по полной программе и подчиняться мне. Иначе, милая, пойдёшь под трибунал.

Свита согласно закивала, поддерживая свою королеву.

Два пистолетных дула чёрных Ксюшиных глаз смотрели на меня холодно, бесстрастно, в упор. Это меня трясло от бессильной злобы, обиды на свою беспомощность и омерзение при взгляде на девиц, окруживших своего вожака. Ей же, было на меня глубоко наплевать. Через пять минут, она забудет и обо мне, и о нашей перепалке. Забудет, потому что накажет прямо сейчас. Ксюша не из тех, кто прощает сопротивление, пусть даже такое вялое и жалкое.

Есть люди, которым нужны рабы, они любыми способами либо силой, либо умом, либо слабостью стараются окружить себя теми, кто бы смотрел им в рот и ловил каждое слово. А есть иные, которым нужен хозяин, всегда, в любых обстоятельствах. Они каким-то интуитивным путём находят его, стараясь приблизиться, раствориться, стать тенью.

– Слушай, Маша, – раздельно проговорила Ксения, дыша на меня ментолом зубной пасты.

– Лиза, – подобострастно напомнил кто-то из холуёв.

– Да насрать мне, – отмахнулась Ксюша, которая прекрасно помнила моё имя, но желала лишний раз унизить меня и поставить на место. – Я обязана, в зависимости от вашей квалификации и опыта, дать вам наряд на работу, закрепить за каждым палату. Всем об их обязанностях я сообщу после завтрака, но для тебя сделаю исключение. Ведь ты- врач.

Ксюша гоготнула, свита повторила за ней.

– Тебе достаётся восьмая. Там лежат тяжёлые, те, кого только отключили от ОИВЛ. Те, кому необходимо каждый час мерить давление, за кем нужно выносить судно и таз с блевотиной и несколько раз на дню ставить систему. Да ты у меня, эти сраные противочумные шмотки не снимешь до конца дней своих. И никаких сменщиц. Жрать, срать и пить ты теперь будешь только в своих мечтах. Тебе всё ясно?

Мою шею сдавили крепкие пальцы. Перед глазами запрыгали чёрные пятна, в ушах зашумело. Мозг знал, что вокруг есть воздух, много воздуха, но организм не мог его получить, мешала железная хватка прохладных мокрых пальцев. Лицо Ксении, улыбающееся, получающее удовольствие от своих действий и мучения жертвы расплывалось, то становилось круглым, как блин, то вытягивалось в тонкую спицу.

– Не слышу, – отчеканила Ксения, ослабевая хватку.

И я, сгорая от унижения, ненавидя себя за покорность, трусость и слабость прохрипела:

– Да, Ксения, я всё поняла.

Глава 7. Радужная зона

– И чего ты полезла к этой мымре с нравоучениями? – ворчала Лида, надевая респиратор. Сквозь него, дикция девушки казалось невнятной, а голос пугающим. – Привыкай, ей дали власть над нами, и она будет ею пользоваться по полной программе.

Запах хлорки ел глаза, даже сквозь очки, женщины нервно хихикали, чертыхались, крутились возле зеркала, отпускали шуточки. На долго ли хватит этого вымученного, нездорового веселья, куража и бравады?

– Не люблю, когда мне хамят, – ответила я. Мой голос тоже звучал неприятно. Так же неприятно выглядела, и я сама. Да и чёрт с ним – внешним видом. Чесалось всё тело, спина и подмышки мгновенно увлажнились от пота, а ведь рабочий день даже и не начался. То ли ещё будет?

– Привыкай! – отрезала Лида. – Ты заняла тот унитаз, на котором захотелось посидеть Ксюше. – Неслыханная наглость! Нужно было извиниться и заверить нашу королеву в том, что ты больше никогда так делать не будешь. А ты: «Давайте не будем забывать о субординации, я – врач, хоть и временно пришла работать медсестрой». И ладно бы, грозно так произнесла, зычно. А ты пролепетала, опустив глазоньки долу, и что? Думала этим Ксюшу напугать? Не с той связалась! Она ведь тебя гнобить будет так, что ты от радужной лихорадки сдохнуть захочешь. Знаю я её – стерву эту. Она- фанатичка. Ей кажется, нет ничего важнее работы, что главное – долг перед отечеством и всякая подобная дребедень. Ведёт себя, как одинокая недотраханная баба, хотя и муж есть, и трое детей, да и внешностью мать-природа не обидела. Дура, что тут скажешь?! Ладно, Лизок, не грусти, живы будем- не помрём.

Лида звонко хлопнула меня по плечу, ладошкой, облачённой в резиновую перчатку, и направилась в «Радужную зону».

Я поплелась за ней, размышляя над несправедливым разделением благ. Почему, кому-то всё, и мужа, и детей, и дом- полная чаша, и красота, и сильный характер, а кому-то –внешность подростка и судьба неудачницы?

Этот день был соткан из тоски, одиночества и безумной, смертельной усталости. Хотелось в душ, под упругие струи прохладной воды, хотелось растянуться на чистых простынях, закрыв глаза, а ещё ужасно, до слёз, до крика хотелось почесаться. Под тканью комбинезона, перчатками и бахилами тело прело и зудело, будто по всей его поверхности бегали мелкие и до жути кусачие мураши. К вечеру, пальцы рук, стали неповоротливыми, вялыми и разбухшими, словно разваренные сосиски. Целый день палату заливал ослепительно-яркий свет зимнего холодного солнца. Слишком много было этого навязчивого, неживого, какого-то агрессивного света. Он, как нарочно, обнажал всю уродливость палаты, в которой стонали, охали, кашляли и харкали больные. Пожелтевшая побелка на потолке, серые простыни и подушки, грубо-выкрашенные деревянные половицы, ржавые железные кровати, серые пятна оголившейся штукатурки на стенах цвета горохового супа. Два старика, щупленький чернявый мальчик лет десяти и мужчина с измождённым, густо покрытым радужными пятнами и недельной щетиной лицом. Его жёсткий зелёный взгляд, лениво скользнувший по мне, показался смутно знакомым. Однако, задерживаться на этом не было времени. Я металась от одного к другому, то измеряя давление, то ставя капельницу, то подставляя судно, то подавая стакан воды. Солнце раздражало, от него хотелось спрятаться, но к приходу сумерек стало ещё хуже. Навалилась тоска, тягучая, липкая. Казалось, что в мире больше ничего не осталось, кроме этих больных людей, единственной тусклой лампочки, которая не светила, а размазывала мутную желтизну по потолку и стенам.