Альбина Шагапова – Огненное сердце вампира (страница 41)

Выход из грузового самолёта находился в хвосте, и оттуда тянуло колючим холодом. Ветер швырял пригоршни песка, и вскоре, поверхность пола покрылась красными узорами, будто кто-то пытался рисовать кровью.

Нас построили, повели наружу. Приклад автомата то прогуливался по чьей— то спине, то тыкался под рёбра. Пару раз болезненно ткнули и меня. На мгновение перехватило дыхание, перед глазами вспыхнули звёзды.

— Шевелись! — заорал прямо в лицо охранник. Капельки его слюны упали мне на щёки и кончик носа.

Багроговая пустыня встретила нас радостно, предвкушая богатую кровавую жатву. Холодный ветер тут же проник под куртку своими кривыми пальцами. Ноги вязли в песке. Мы шли почти вслепую, так как жмурили глаза, от летящего в них песка.

— Живее! — орали конвоиры, но их голоса заглушал вой ветра и шелест перекатывающихся песчаных волн.

Какой-то старик упал. Вся колонна остановилась, чтобы дать ему время подняться.

— Не могу, — беспомощно кряхтел он, барахтаясь в песке.

— Твою ж мать! — заорал один из зелёных, размахивая автоматом. — Какого хера встали?!

Подскочив к бедняге, мужик, не долго думая, размахнулся прикладом и огрел старика по затылку. В какофонию воющего ветра и шелестящего песка вклинился тошнотворный хруст, ломающейся кости.

— И так, уроды, будет с каждым кто решит устроить саботаж! — рявкнул конвойный, и процессия двинулась дальше.

Длинный, монотонный отупляющий путь. И кажется, что в мире больше ничего не существует кроме этого ветра, красной колючей крупы, хрустящей на зубах, широкой спины впереди идущего мужчины и резких окриков охраны. А двигаемся ли мы? Преодолеваем ли расстояние? Может, в этом механическом переставлении ног и заключается наше наказание, и нет никакого пункта назначения. Будем шататься по пустыне, словно евреи сорок лет, пока не издохнем. Хотя, о чём это я? Какие сорок лет? Да я и дня не выдержу. Холод сковывает тело, в голове, и без того тяжёлой, мутится от недостатка кислорода. Но нельзя, нельзя не в коем случаи дышать глубоко, иначе, пустыня сделает из тебя чучело, набитое песком.

Пункт назначение всё же существовал. Перед нами возникла гора, огромная, голая, такая же красная, как и всё вокруг. Именно под этой горой и находилась знаменитая багроговая шахта.

Мрачное, уродливое надшахтное строение с лязгом распахнуло перед нами железные двери, и мы оказались в тёмном коридоре, освещаемом лишь тонкой люминесцентной полоской под потолком. Её неверный, дрожащий безжизненный свет лился сверху, растекаясь по стенам цвета горохового супа, по бетонному полу, по массивным, тяжёлым дверям.

— Открывай! — рявкнул наш конвоир.

— Опять? — парень, стриженный, в том же форменном зелёном плаще и штанах на размер больше возмущённо скривил пухлые, словно у девушки губы. Скорее всего, юнец мечтал о другой службе, в другом месте. А вот, поди, же, закинула его судьба в самый центр ада.

— Заткнись и выполняй! — конвоир терял терпение. Ещё бы, бедняжечка, устал. Летел в самолёте, тащился по пустыне, а тут какой-то сопляк пререкается.

— Куда? — пацан беспомощно развёл руками, увесистая связка ключей звякнула. — Все камеры до отказу переполнены.

— Утрамбуются, не на курорт приехали. Открывай, сучий хрен, говорю!

Парнишка не обманул. Камера, действительно, была набита людьми и больше напоминала салон автобуса в час пик. Мой взгляд тут же упёрся в огромную грудь какой-то тётки, которая стояла, прислонившись к плечу красномордого седого старикана, закрыв глаза и всхрапывая, словно лошадь. Темнота. Лишь коридорное освещение пробивается сквозь зарешеченное оконце в двери. Лица, плотно прижатых друг к другу заключенных кажутся цианотичными, как у покойников. Воздух камеры густой и тугой, пропахший немытыми телами, гниющими ранами, испражнениями и человеческим страданием. Никто не разговаривал, все экономили те крохи кислорода, что успели проникнуть, когда открывали дверь.

Чья-то костлявая рука тяпнула меня за ягодицу. Я оглянулась. Ухмыляющаяся рожа в струпьях и гнойных язвах дохнула гнилью. Пятиться было некуда. Спина упёрлась в грудь неподвижной храпящей скалы, и доходяга это знал, по тому и ухмылялся беззубым чёрным ртом.

— Детка, — просипел он, протягивая кривые, покрытые болячками руки, к завязкам моих штанов. — Тебе понравится, дядюшка Штырь сделает тебе хорошо.

— Отвали! — рыкнула я, содрогаясь от омерзения. Страшная, чудовищная в своей правоте мысль пришла в голову внезапно, выбив из лёгких весь воздух. Здесь мне никто не поможет, никто не защитит. Все мы смертники, и все сдохнем, кто на тяжёлых работах в шахтах, кто от голода и болезней, а кто от рук сокамерников.

— Не груби папочке— Штырю, детка, — в скрипе его голоса теперь слышалась угроза. — Я ведь и по— плохому могу.

Уродливая кисть зашарила по мне ещё настойчивее, а дух гниющей плоти усилился.

Я завизжала от гадливости, отвращения и страха. Передо мной стоял не человек, а ходячий мертвец, изъеденный болезнью, истощённый голодом, измученный работой, а по тому— отчаянный и озлобленный, ведь таким как он, терять больше нечего.

— Суки! — прогудела женщина— скала. — Поспать не дали!

Бесцветные глаза проснувшейся дамы встретились с моими.

— Ирочка, — заскулил доходяга, съёжившись под суровым взглядом. — Смотри, какая девочка хорошенькая, прямо конфетка. Подержи, а?

— Вот урод? — хищно ухмыльнулась дама и ловко ухватила доходягу за спутанный колтун на яйцеобразной голове. — Пошёл отсюда, пока башку твою, как орех не раздавила!

— Больно, больно! — заверещал доходяга. — Отпусти!

— То-то же, — довольно мурлыкнула толстуха, отталкивая мужичонку.

Затем внимательно посмотрела на меня.

— Не узнала, — констатировала она, грустно улыбаясь.

Я растеряно покачала головой.

— Немудрено, — вздохнула женщина. — Тюрьма всех меняет. И ты, карамельная девочка, тоже изменишься, если не помрёшь, разумеется. Ладно, не буду томить, сил нет, только со смены вернулась, а тут вы шумите, поспать не даёте. Что за балаган?

— Ирина Капитоновна? — и веря и не веря прошептала я.

Я, как и все студенты, декана факультета не любила. Занудливая, вечно— хмурая, сварливая тётка— вот кем она была для нас. Но сейчас, встреча с ней от чего-то успокоила, и как бы ужасно это не звучало, обрадовала.

— Она самая, Алёшина, — теперь женщина улыбалась радостно, просветлённо, словно встретила давнего друга. — Держись меня, Крыся, вместе нам будет легче выжить.

— А как вы сюда…

— Потом, — отрезала Ирина Капитоновна. — Скоро вновь на работы погонят, отдохнуть надо.

С этими словами бывший декан факультета потянула меня, сквозь толпу полусонных людей и, оттолкнув каких— то щупленьких женщин в лохмотьях, облокотилась к сырому бетону и сползла вниз, предлагая мне сделать то же самое.

На мой непонимающий взгляд ответила:

— Места у стены— самые престижные. Абы кто их не занимает. Я, благодаря своим мощным габаритам — существо уважаемое. Потому, девочка, лучше тебе вертеться по близости от меня.

— Почему? — прошептала я, стараясь скрыть подступившие слёзы. А они, проклятые, душили, рвались наружу.

Вот, ещё позавчера, мы всем коллективом провожали моего отца в последний путь, а потом я пила чай с Дашкой. А сегодня? Арест, осуждающие и напуганные взгляды коллег, грузовой самолёт, багроговая пустыня и тюремная камера, в котором место у мокрой и скользкой от плесени стены, считается пределом мечтаний.

— И ещё, деточка, — шепнула Ирина Капитоновна. — Два раза в день приносят няньку. Постараюсь пропихнуть тебя в числе первых, но не всегда это будет получаться. По сему, если не успеешь, в себе, до следующего раза не держи, ссы прямо под себя. Стесняться тут нечего и некого. Мы— смертники, а бабке с косой глубоко насрать, в каких штанах ты будешь, чистых или грязных.

От этих её слов плакать расхотелось. Теперь я была готова взвыть протяжно, по— собачьи, подняв голову вверх. Властитель вселенной, неужели это происходит со мной? Может, откроется дверь и на фоне голубоватого проёма появится силуэт спасителя.

— Алёшина, — скажет спаситель. — Выходи, произошла ошибка. Приносим вам, Кристина Юрьевна, свои глубочайшие извинения.

Хотя, чёрт с ними, с извинениями. Просто вытащите меня отсюда! Я хочу домой, домой, домой!

Глава 20

— Подъём, скоты! Работать! — грубый окрик охранника выдёргивает меня из короткого зыбкого забытья.

Вокруг слышится возня, ругательства, стоны. Кажется, что омерзительный запах человеческой усталости, страдания и боли стал ещё гуще.

Призрачный голубой коридорный свет растекается по камере, размазывается по стенам и лицам, измождённым, покрытым струпьями и гнойными язвами.

— Шевелитесь, уроды! — надрывается охранник.

Мы, один за другим выходим в гулкий коридор, строимся в шеренгу. Я оказываюсь между Ириной и каким-то чернявым худым мужичком. Мужик беспрестанно кашляет, сухо, надсадно.

Бритый парнишка проходит вдоль строя и даёт каждому по глубокой корзине и каске с фонариком на лбу.

Так же, как и все, я нахлобучиваю на голову каску, вешаю корзину на шею. Головной убор на три размера шире и постоянно сползает на глаза.

Затем, нас ведут в конец коридора к огромному лифту— клети. Заходим молча, утрамбовываемся. Один из охранников нажимает на рычаг, и клеть со скрежетом начинает опускаться вниз. Мы в сырой темноте, рассеиваемой лишь мертвенным светом наших фонариков, летим в пропасть. Бетонный вертикальный тоннель сер и скучен, он длится длится и длится и уже начинает казаться, что не будет конца нашему падению. Воздух с каждой минутой становится всё гуще и плотнее. На лице выступает испарина, по спине бегут капли пота, рубаха медицинского костюма прилипает к коже.