Альбина Нурисламова – Трепет черных крыльев (страница 72)

— Комнату вам открыть? — кутаясь в шаль, переспросила Гаврилова. — Да незачем теперь, хозяин вернулся. Плачет, горемычный, у себя, я через стенку-то слышу, как он, страдалец, убивается. А зачем вам комната понадобилась? Говорят, сама она в воду бросилась, теперь ведь и отпевать не будут. Эх, горе-горе, — завздыхала хозяйка.

— Может, еще и будут, — сбегая с крыльца, пробормотал Криницын себе под нос.

Беспокоить убитого горем отца было жестоко, но он обязан был убедиться, что не ошибся. Что бы там ни говорил доктор, на каких бы ученых немцев ни ссылался, Криницын верил, что его собственный рассудок не помрачился. Это с ней он говорил, ее целовал, а после она умерла. А доказательства доктора… Да неужто доктора не ошибаются?

Андрей Тимофеевич Снетков, тщедушный, с такими же карими, как у дочери, глазами, с заплаканным лицом, у любого сейчас вызвал бы жалость. Несчастный родитель с трудом понял, что от него требуется, дрожащими руками снял с комода фотографический портрет в простой деревянной рамке и без сил опустился на стул.

— Батюшка отпевать отказывается, а как же без отпевания? — говорил он уже скорее сам себе, не видя, кто перед ним. — Анечка, как же без отпевания? Девочка моя…

Криницын подошел к единственной горящей в комнате лампе и нетерпеливо поднес карточку к глазам.

В кромешной тьме, которая обступила его, едва он сбежал по скрипучим ступеням в сад, померещилась тонкая светлая фигура — далеко, за старой яблоней, в самой глубине. Криницын тряхнул головой, и видение растаяло.

Он понимал, что в темноте будет трудно, но до завтра ждать невозможно. Он и так преступно потерял целый день.

Пришлось сперва ехать к Бороздину, отбиваться от его хмельного назойливого гостеприимства, требовать фонарь и помощников. Потом они брели в темноте вдоль озера. Искали лодки, осматривали их. Ближе к рассвету кто-то из бороздинской прислуги вспомнил, что дальше на берегу есть домишко, а возле него пара лодок, которые хозяин сдает летом дачникам за умеренную плату.

— Да разве всех упомнишь? — хмурил лоб заспанный лодочник, зябко переступая босыми ногами на влажном песке. — А утопленницу я тую не видал. Лодки вона стоят — идите смотрите. Господина с усами если покажете, может, и признаю, а так нет. Много их тут — и с усами, и без, и все с барышнями, а то и не с одной.

Галстучную булавку Криницын нашел — застряла в щели между досками, только потому и уцелела. Что это именно та булавка, подтвердили ювелир и бывшая невеста господина Залесского. Нашлись свидетели, которые видели, как вечером 6 июля Анна Андреевна шла к озеру под руку со статным мужчиной лет тридцати. Лодочник признал в нем Залесского.

И хотя адвокат Залесского проявил невероятное красноречие, суд признал его виновным в смерти девицы Снетковой. Соседка Снетковых по даче Татьяна Львовна подтвердила, что Залесский ухаживал за Анечкой, а после бессовестно бросил. Всплыло и то обстоятельство, что финансовые дела господина Залесского были сильно расстроены по причине нескольких неудачных операций на бирже, а потому женитьба на богатой была для него делом первостепенной важности. Бесприданница Анюта смешивала все карты. Залесского осудили.

А Криницын еще не один месяц гадал, что же случилось с ним той июльской ночью. Наваждение на него нашло, чары водяного подействовали или провидение господне от чего-то хранило, но с тех самых пор он с трепетом избегал камышинского озера.

Тишину душной летней ночи оглашали пьяные крики, заливистый смех и женский визг. Следователь Криницын, утомленный, на нетвердых ногах брел в обнимку с незнакомым пехотным офицером. Компания добралась до воды. Шумно занялся огромный костер, сложенный по камышинской традиции на самом берегу. Приняли еще по рюмке и потянулись к воде, сбрасывая одежду.

Криницын изрядно выпил сегодня и уже плохо соображал, где он и что здесь делает. Просто шел на заплетающихся ногах за толпой голых нескладных тел. Плюхнулся в воду, побарахтался и поплыл прочь от голосов и огней. И как его угораздило встретить вчера у Пассажа этого беспутного Бороздина? Ведь обещал жене быть дома после службы. Он с трудом припомнил, что вроде отправил жене записку с посыльным из лавки. Или только собирался отправить? Криницын рассердился на самого себя, тряхнул головой, нырнул, выплыл и решительно направился к дальнему берегу.

Здесь он с трудом выбрался, сделал на дрожащих ногах несколько шагов, упал без сил в траву и тотчас заснул.

А проснулся резко, словно на него опрокинули ушат ледяной воды.

— Здравствуй, — раздалось над ухом. Голос тихий, ласковый, но от этого голоса ледяные мурашки побежали по всему телу.

Шея вдруг стала деревянной, так что он с трудом повернул голову.

— Давно тебя ждала, а ты все не шел. Неужто забыл?

В оцепенении он смотрел на хрупкую фигуру в белом, как туман вокруг, платье, на пальчики ног, сбивающие серебристую росу, вглядывался в бездонную глубину глаз, в нежные очертания губ. Он узнавал и не узнавал знакомые черты.

— Что же ты молчишь? Ведь узнал же? Узнал?

Криницын по-медвежьи завыл, пытаясь разлепить сомкнутые судорогой губы. Не выходило. Она проследила за его потугами и рассмеялась серебристым холодным смехом.

— А ведь ты погубил меня. Сперва пожалел, а потом погубил. Овладел мной беззащитной, а потом испугался. — Русалка поднесла к лицу белые хрупкие пальчики. — Помнишь, как я умоляла тебя, чтобы пожалел меня? А как безжалостно ты волок меня к воде? Неужто не помнишь? Видишь, не заживает никак в том месте, куда ты ударил камнем. Он веслом, а ты камнем.

На жемчужно-белой коже зиял провал, как будто это место было измазано сажей.

— Видишь, кровь все не смывается? — Она потерла рану. — Больно было, страшно, а теперь еще и холодно. — В голосе ее послышалась мольба: — Согрей меня, пожалей, как тогда. Приголубь меня, горемычную, раньше времени с солнышком расставшуюся. — Прозрачные слезинки скатились по щекам. — Пожалей, миленький. Ведь я молодая совсем была, еще и не жила вовсе, радости в жизни почти не видела, а ты меня…

Она протянула к нему тонкие руки, прижалась всем телом, и он почувствовал, как зимняя стужа заползает в сердце. «Жить, жить», — застучало в виске. Наконец с хриплым рыком он стряхнул ее с себя, но вскочить не успел.

— Ах вот ты как? — Ее лицо исказилось ненавистью. — Я думала, ты раскаялся, хотела тебя пожалеть, а если так…

Криницын судорожно припоминал слова молитв, торопливо каялся во всех прегрешениях, просил заступничества у святых и Богородицы. И не верил, что все наяву, и проклинал собственную глупость, а заодно это озеро и Бороздина. И немедленно раскаивался в проклятиях.

Он рванулся из последних сил, выскользнул из ее объятий, бросился в озеро и поплыл прочь от проклятого берега, подвывая и всхлипывая от ужаса. Но вода вокруг закручивалась водоворотами, тянула вниз, не давала грести. Ноги цепенели, сил почти не осталось. Он сопротивлялся все безнадежнее, все слабее…

— Молодой какой! — Худая особа лет сорока в соломенной шляпке с бантом с бесстыдным любопытством рассматривала утопленника.

— Следователь, говорят, человек в губернии известный. — Собеседница соломенной шляпки, пухлая приземистая дама, держала в одной руке собачку, а другой крепко сжимала локоть пузатого господина в клетчатом пиджаке, вероятно, супруга.

— Вчера в честь праздника в усадьбе Бороздина гуляния были, вот и этот господин тоже из гостей. Пьяный небось и потонул, — подхватила еще одна дама, на сей раз в шляпке с розочками. — Мне по секрету рассказывали, какие там распутства творятся! — Она закатила глаза.

— Кто же его выловил? Нашел-то кто? — Соломенная шляпка была недовольна, что все вокруг осведомлены лучше ее.

— Утром к берегу прибило, а заметили те господа, что томятся возле околоточного.

— Теперь точно затаскают. — Пузатый в клеточку ехидно ухмыльнулся.

Околоточный Севрюгин, выставив перетянутый портупеей живот, грозно оглядывал публику, но разогнать народ не пытался. Пущай поглядят, дело понятное. Покуда начальства нет — можно.

Наконец на вершине косогора показался казенный экипаж, из которого выскочил высокий господин и, оскальзываясь на не просохшей от росы траве, поспешил к берегу.

— Помощник следователя Леонид Львович Гусятинский, — торопливо представился он и тихо, чтобы не слышали зеваки, добавил: — Правда ли, что самого Сергея Петровича выловили?

— Истинная правда, — вздохнул околоточный. — Уж я бы не перепутал. Аккурат год назад на этом самом берегу мы с ним дело об утоплении расследовали. Как раз на Ивана Купалу.

— Какое дело? — Господин Гусятинский снял шляпу и с явной робостью бросил взгляд на торчащие из-под мешковины синие босые ступни.

— Громкое дело. — Севрюгин от сознания собственной важности еще пуще выкатил живот. — Сперва все подумали, дескать, утопилась от несчастной любви, с девицами такое случается, особенно которые деликатного сложения. А Сергей Петрович, покойник, царствие небесное, возьми и докажи в одночасье, что девицу ту убили. Полюбовник ее утопил, Залесский. Неужто не помните?

— Я всего четыре месяца, как в здешний уезд переведен, — виновато улыбнулся Гусятинский.

— А-а. Видный был господин, на дочке самого помещика Караваева жениться собирался.