Альбина Нурисламова – Трепет черных крыльев (страница 69)
— Хочешь сказать, что моя спина — часть международного заговора? — усмехнулась она.
— Зря иронизируешь. Так и есть.
Кодировщикам пришлось повозиться, специалистов собрали из разных городов, но расшифровать послание удалось. На спине Марии была расписана целая преступная стратегия. Не просто имена жертв, а даты и время смерти, очередность, даже способ убийства. Все это было нужно, чтобы череда смертей влиятельных персон и несчастные случаи подорвали влияние корпораций, обесценили их акции, помогли конкурентам раздавить или поглотить их.
В Японии существовала преступная организация, создававшая такие стратегии для всего мира. На преступников охотились на нескольких уровнях, агенты Интерпола подбирались все ближе.
Когда заказ поступил от российской мафии, вопрос был не в том, как составить стратегию, а как передать ее. Электроника исключалась сразу, хакеров хватает везде. Послание с доверенным курьером? Но все доверенные известны властям!
А вот туристку, которая возвращается домой после каникул, не заподозрит никто. В самой татуировке нет ничего подозрительного, и потом, где еще наколоть ирэдзуми, как не в Японии?
Мария подходила им идеально. Одинокая; если она вдруг исчезнет, никто не хватится. У нее был нужный тип кожи — не слишком смуглая, достаточно здоровая и плотная, чтобы быстро восстановиться после процедуры.
В Москве ее поначалу не трогали — просто следили за ней. А когда впервые попытались перехватить, что-то пошло не так. Опытные наемники погибали при странных обстоятельствах. Сроки поджимали — операцию вот-вот пора было начать, а у них не было плана! Организация пошла на отчаянные меры, но и они ни к чему не привели.
Теперь все было позади. Потенциальные жертвы из черного списка предупреждены, несостоявшиеся убийцы схвачены. Скоро Марии должны были позволить вернуться к прежней жизни.
— Ты не бойся, первое время я буду за тобой присматривать, — пообещал Павел.
— Да я и не боюсь. Рада буду снова увидеться.
— Что, правда не боишься?
Мария уверенно выдержала его взгляд:
— Представь себе. Пока тянулось это расследование, у меня было время подумать. И я начинаю думать, что Леня был прав.
— Мастер твой погибший? — смутился Павел. — А он здесь при чем?
— Он считал, что ирэдзуми — магическая татуировка, которая бережет того, кто ее носит. Что, если это правда? Якудза использовали для своих целей настоящего мастера. Он, может, и был против, но как им откажешь? Жалея меня, он сделал татуировку по всем правилам — и она сработала!
— Ты всерьез веришь, что тебе теперь покровительствует Аматэрасу? — Он засмеялся.
— А как ты объяснишь, что я жива, а мои похитители — нет?
— Неудача и небрежность.
— Да, конечно, — отмахнулась Мария. — А то, что я фальшивого гаишника распознала?
— Женская интуиция.
— Ладно, думай что хочешь. Но я ее чувствую, Аматэрасу. С тех пор как вернулась из Японии, мне ни разу не было холодно, веришь? Неважно, как я одета и какая погода. У меня такое чувство, как будто солнце греет мне кожу!
Павел не знал, что ответить. Голос разума требовал посмеяться, но тут же сам подсказывал, что слишком много совпадений.
Мария пару минут наблюдала за ним, а не дождавшись ответа, укоризненно покачала головой:
— Не веришь? Так я тебе покажу!
Она поднялась и уверенно направилась к открытой балконной двери. Они беседовали в доме, который для нее снимали на время следствия. Павел не сомневался, что она в безопасности — пока она не перемахнула через перила.
Все произошло так ошеломительно быстро, что он и слова не успел сказать. Оставалось только броситься туда и увидеть лежащую без сознания Марию, изуродованную, с переломанными ногами…
А увидел он веселую молодую женщину, падение которой смягчил надувной детский домик. Его не было здесь, но он и не из воздуха появился: Павел видел этот домик в соседнем дворе, когда ехал сюда. Получается, ветер поднял его, перенес на пару десятков метров и бросил к крыльцу как раз в тот момент, когда Марии вздумалось развлечься самоубийственными трюками.
Это тоже вполне могло быть совпадением, в которое Павел не мог поверить, как ни пытался. А она еще подлила масла в огонь:
— Видишь? Милостью Аматэрасу я теперь бессмертна. Так-то!
Павел слабо улыбнулся. Что ж, похоже, присматривать за ней и правда придется. Но уже по другой причине.
Сергей Петрович Криницын тоскливо оглядывал комнату, всю в клубах табачного дыма, и переживал очередной приступ стыда. Как он, молодой, но уже проявивший себя в уезде судебный следователь, мог так низко пасть? Зачем он потащился вчера в Камышино? Знал ведь, чем закончится. Конечно, Бороздин — человек гостеприимный, у него всегда весело, но поскольку Николай Васильевич, отставной штабс-ротмистр и записной гуляка, живет бобылем и располагает весьма приличными средствами, доставшимися по наследству, пирушки в его имении всегда носят несколько фривольный характер. Вон сколько народу собралось!.. Все пьяные, девицы явились свободного поведения. Безобразие. Уже и за цыганами послали. Ох, не кончится это добром, узнает начальство о его похождениях и с должности попросит. Бороздину что — сам себе хозяин, что хочет, то и творит.
Словно в ответ на эти мысли, хозяин дома, слегка пошатываясь, влез на стол и постучал вилкой по пустой бутылке:
— Господа! Скоро рассвет, пора купаться! И пожалуйста, не отлынивать! Иванов день, господа! Нарушать обычаи — ни-ни. А кто посмеет… — Он нахмурил кустистые брови и закончил совершенно серьезно: — Того мы насильно окунем, а потом заставим нагишом через костер прыгать. Алешка, зажигай!
Кое-кто из гостей заметно побледнел. Все знали, что когда хозяин принимал лишнего, вытворить он мог что угодно. Стоило ли удивляться, что к озеру потянулись все? Девицы висли на Бороздине, счастливо повизгивая, молодежь крутилась рядом, гости более солидные с тоской поглядывали в сторону конюшен и очевидно сожалели, что вовремя не уехали. Криницын шел в числе последних. За ними лакеи тащили стол — прямо с закусками, как стоял, и ящик с бутылками.
После духоты комнаты голова Криницына закружилась. Он даже вынужден был ненадолго опереться на кого-то господина, бредущего рядом в темноте.
— А что, может, и хорошо сейчас искупаться? — улыбнулся он незнакомцу. — Нырнуть в прохладную воду и…
Что «и» — недоговорил. Не придумал, хотя мысль в самом деле показалась соблазнительной.
Добрались до берега, запалили заранее разложенный костер, поставили стол, снова выпили. Бороздин велел всем раздеваться. С визгом и гиканьем, с непристойными шутками побежали к воде.
Криницын, одурманенный озерной свежестью, отошел в сторону, кое-как разделся и медленно стал заходить в воду.
Темная неподвижная громада взяла его в объятия, нежила, баюкала. Криницын лег на спину, прикрыл глаза. Теперь он ничего не видел, не слышал, только чувствовал дыхание ночи и парное тепло воды.
Усталость постепенно отступила. Он повернулся и поплыл к дальнему берегу уверенными гребками. На невысокий, поросший склон выбрался, уже порядком выбившись из сил. С удовольствием растянулся, закинул руки за голову и уставился в светлеющее небо. Звуки всеобщего веселья сюда почти не долетали. Он слушал цикад, смотрел на гаснущие звезды, вдыхал горький запах трав. Кажется, он задремал.
— Красиво, правда? — раздался над ухом чей-то тихий голос. — И травы дурманом пахнут.
Он сел рывком и немедленно залился краской. Уже светало, над озером плыл слоистый туман. Рядом, обхватив руками колени, сидела девица в светлом, отделанном кружевами платье. «Хорошенькая», — отметил Криницын мимоходом. Нежный профиль, маленький аккуратный нос, а глаза большие, карие. Легкие завитушки волос тихо подрагивали от ветра.
Он тоже подтянул к себе ноги и засмущался собственной наготы.
— Я страсть как люблю рассветы. — Девица, кажется, и не заметила его смущения и продолжала смотреть на озеро. — Иногда летом всю ночь не сплю, только бы рассвет увидеть. Я его всегда заранее чувствую, даже часов не надобно. Сперва темнота становится не такой густой, будто ее водой разбавили, потом краски сереют, все блекнет. Кажется уже, что мир стал безнадежно скучным. И вдруг в одно мгновение все меняется. Совсем незаметно, а пока ты ищешь эту перемену, по небу начинают растекаться розовые, бирюзовые, желтые, лиловые разливы. Я, может, не умею этого словами выразить, — она тряхнула волосами, — но кажется мне, что вы меня понимаете.
Она взглянула на него, но так просто и по-доброму, что он перестал конфузиться.
— Понимаю. Раньше я, признаться, тоже любил любоваться природой, а теперь все, знаете, некогда. — Они помолчали. — А вы откуда приплыли? — Он бросил взгляд на мокрый наряд незнакомки.
— Просто приплыла. — Она ответила не сразу. — Увидела вас, любопытство взяло. Думала, вдруг кто-то знакомый. — В голосе ее зазвенела печаль. — Видите огоньки на том берегу? Девушки суженых ищут, на любовь гадают…
Криницын почувствовал, как к сердцу прилила жалость. Она была такой тоненькой, нежной, пальчики на босых ступнях маленькие, как у ребенка. И совсем белые — то ли от холода, то ли от росы.
— Вы, наверное, замерзли? — Это прозвучало глупо, но он не придумал ничего лучше.
— Не знаю. — Она пожала плечами. — Нет, наверное.