Альбина Нурисламова – Трепет черных крыльев (страница 61)
Голос Анны вздрогнул от гнева и ужаса — как голос оперной героини, которой поднесли отравленную чашу.
— Молескиновая сумочка? У меня? — загремела она. — Никогда не стала бы носить такую гадость. Это немыслимо! Вы сошли с ума… Ах нет, — гневалась она. — Это я сошла с ума. Довольно! Все это чушь. Я сразу должна была понять. С меня довольно.
Ничто так не разъяряет женщину, как справедливое предположение, что ее массивный браслет — из дутого золота, а сумочка — из чертовой кожи.
Молчание было окончательным.
Анна ушла навсегда.
Зайцев сразу это понял. Но все равно подождал несколько минут. Голос не вернулся. Зайцев вздохнул. Гипноз провинциального мага отпустил его. Очевидно, у него был свой срок действия, как у наркотика или водки.
Но мысли неслись вперед с прежней силой. Сумочка. Кто-то забросил ее туда. С отвращением, на которое не способен был мужчина. С чисто женским отвращением к уродине.
И сразу все остальные кусочки легли на место. Мокрая женщина, которую видел дворник. Конечно! Женщина, любовница. Не достаточно сильная, чтобы сбросить Анну Брусилову в воду. Они упали вместе. Боролись. Анне не повезло. Или она просто не умела плавать? Теперь ее об этом уже не спросишь. Даже и галлюцинацию.
А что бы она ответила?
Зайцев задумался. Порожденная его собственным мозгом, она не могла знать больше, чем знал он сам. Была ли у них тогда с Брусиловой речь об умении плавать? Он очень сомневался.
Как там гипнотизер сказал: он просто добывает из памяти зерна, не давшие всходов, давно в ней погребенные.
— Вы хотели знать, как умрете. Вас утопит любовница вашего мужа, — сказал он вслух. — Утащит в воду. И утопит. Вот так вы умрете. И мы ничего не сможем с этим сделать. Простите меня.
Слова звучали глупо в пустой комнате.
Любовницу Брусилова теперь искать бесполезно. Решилась ли она на убийство сама, устав подталкивать робкого пингвина Брусилова? Или следовала его «изящному плану»? И кто она? Впрочем, теперь какая разница. Он этого не узнает. Ничего не докажет. Бедная Анна.
Домашняя тиранша, получившая свое.
«А голос все-таки дивный», — подумал он.
В окне серело. Защелкала невидимая птица. На Н-ск катило утро.
Галлюцинация, уйдя, оставила в виске иголку.
Зайцев зевнул. И остаток утра пролежал без сна в постепенно накалявшейся постели, пока в коридоре не застучали ведрами уборщицы. Теперь можно было вставать и даже идти требовать себе завтрак.
В столовой оказалось на удивление людно. Все столы были заняты. По ленинградской привычке выдерживать дистанцию Зайцев замялся. Подошел к конторке, на которую бюстом опиралась массивная дама в белом халате.
— У вас аншлаг, — с улыбкой заметил он.
— Все из-за Лессинга этого. Он гастроль дает. К нам из других городов даже съехались.
Зайцев с удовлетворением отметил, что не ошибся: в большие города пройдоха не совался, отчаявшиеся и простаки больших городов сами ехали к нему.
— Из самой Москвы даже есть. Небезызвестные люди, — многозначительно добавила она.
— Из самой Москвы! — подыграл Зайцев. — А я вот из Ленинграда.
— И что скажете? Жулик он, по-вашему, или не жулик?
Вопрос был скользкий. Неверный ответ мог лишить Зайцева завтрака.
— Думаю, есть много такого, для чего у современной науки нет объяснения, — обтекаемо ответил он.
Заведующая важно поджала губы.
— Куда же вас подсадить? Граждане такие капризные пошли — никто не хочет подсадок. — Она щелчком сбросила очки на кончик носа, оглядела зал. Висел тот рокот, составленный из стука приборов, солнечной пыли и негромких разговоров, который всегда бывает в общественных столовых. Оглядела, приметила стол.
Подсадила его на свободный стул. На трех других сидели три женщины средних лет: полная, толстая, очень толстая. Зайцев не выдержал, улыбнулся манной каше с желтым пятном масла, которую стукнула перед ним официантка. Зачерпнул ложкой желтый глазок.
— Хотите мое масло? — тут же предложила та, что была просто толстой. — Я на диете.
Заведующая оказалась знатоком душ: хоть за столом и так было тесно, три грации вовсе не возражали против появления за их столом голубоглазого Париса в потертом пиджаке.
— Не откажусь, — не стал ломаться Зайцев.
— Вы тоже приехали на Лессинга? И что скажете: правда это или нет?
Желтая лужица любезно плеснулась в его тарелку. Движение ложки проводил неодобрительный взгляд самой объемной из них. Просто толстая тут же забыла о Зайцеве, умаслила соседку по столу восхищенным взглядом. Полная и так уже не сводила с нее глаз. Зайцев тоже поневоле загляделся: огромная женщина держалась величественно и прямо. Она была большой и красивой.
«Ишь. Императрица Екатерина», — подумал Зай-цев одобрительно.
— Так и чем все кончается? — несколько заискивая, напомнила ей просто толстая. — Вы не рассказали.
— Потому что вы меня перебили, — властно и не совсем любезно пророкотала гигантша.
Зайцев обомлел.
— А кончается эта опера для моей героини тем, что она топит любовницу своего возлюбленного, Сергея. На этапе, — важно добавила она. Бросила на стол салфетку. — Приятного аппетита.
Голос Аиды, Тоски, Чио-Чио-сан.
Поднялась, толкнув стол массивным крупом. Величаво, как шхуна под парусами, удалилась.
За столом сразу посветлело, стало легче. Плечи обеих женщин обмякли, в глазах погас тупой восторг.
— Что уставились? — добродушно засмеялась, кивнула Зайцеву просто полная. — Узнали ее?
Зайцев помотал головой.
— Кто это?
— Угадайте!
Каша стояла в горле цементным комом.
— Не морочь его, Валя. Это Валерия Мирская, сопрано Большого театра. Приехала сюда аж из Москвы ради этого Лессинга. А врет, что приехала в тишине, вдали от шума столицы учить новую партию. Как будто у нее дачи нет. Ха, партию она приехала учить, а на концерт Лессинга, мол, для смеха только сходила. Как же. Что-то я не слышала про такую оперу. В этой якобы опере она сперва любовника подбила всех убить, а потом сама любовницу его утопила, уже на каторге. Хорошенькая опера. Ха. — Толстая Валя опустила вилку в омлет.
— Не слышала ты, — возразила ее подруга, — потому что это партия из новой оперы товарища Шостаковича. Ты не помнишь, как товарищ Мирская сказала? Леди Макбет и как-то там дальше. Она вообще приятная дама, интеллигентная — лауреат все-таки. А злая такая сегодня, потому что этой ночью за стенкой у нее в номере какой-то гражданин всю ночь сам с собой болтал. Это она нам сама сказала. Натурально бредил.
— За стенкой? — Зайцев вспомнил обрубленный перегородкой орнамент. — Что говорил?
— Не сказала. Кому охота чужой бред повторять? Скажу только: он сильно ее расстроил. Это было заметно. Артистку может расстроить любая мелочь!
— От этого Лессинга все свихнулись, скажу вам. Тут и артисткой не надо быть. В нашем возрасте ночью не выспишься — и все, весь день потом злющая. Что-то вы какой-то тихий. Мы-то обрадовались: кавалер подсел. А вы молчите все. Вы тоже сюда приехали на выступление Лессинга? Что вы насчет него думаете? Ваше мнение?
Подошла официантка. Поставила компот в мутных стаканах. Блюдца с ватрушками. Не выдержала:
— Он правда ясновидящий, этот Лессинг? Или все это какой-то фокус? Мне вот билета не досталось.
Толстуха оживленно обернулась с блюдцем к Зай-цеву:
— Я на диете, хотите мою ватрушку, молодой человек?
Ранним вечером 11 хешвана 5380 года (по христианскому летосчислению 6 октября 1600 года) в Праге на пересечении Широкой и Парижской улиц стоял невысокий коренастый человек лет пятидесяти. Нынешний император Рудольф II отменил указ своего предшественника об обязательном ношении евреями желтого знака на верхнем платье, поэтому бородатого мужчину в темном длинном плаще можно было принять и за ученого, и за раввина. Правда, последнее казалось вероятнее, поскольку дело происходило в Еврейском квартале Праги, в нескольких метрах от старейшей в городе Старо-Новой синагоги, а под мышкой описываемый нами господин держал увесистый фолиант, на переплете которого угадывались еврейские буквы.
Несколько узких улиц, обнесенных высокой каменной стеной, с некоторых пор стали называть Гетто — в подражание подобному же району в Венеции и в связи с появлением здесь некоторого числа венецианских и падуанских евреев; впрочем, новое название не привилось, большинство пражан — и евреев, и неевреев — продолжали называть это место Еврейским городом.
Человека в плаще, стоявшего напротив синагоги, звали Давид Ганс[17]; он не был раввином, хотя и учился некогда в иешиве. Тем не менее его знали многие просвещенные подданные императора — как историка и астронома. Нынешнюю ночь он намеревался посвятить как раз астрономическим занятиям. Но погода, похоже, вынуждала отказаться от этого.
Сегодняшняя ночь должна была стать весьма интересной, если бы не испортившаяся погода: господин Ганс был приглашен домой к лейб-астроному Тихо Браге[18]. В приглашении, переданном его секретарем магистром Иоганном Кеплером[19], содержалось обещание продемонстрировать недавно изготовленную по чертежам доктора Браге армиллярную сферу[20] и провести пробные измерения небесных склонений.
Начало темнеть. Давид бросил взгляд на часы Еврейской ратуши, башня которой возвышалась за синагогальной кровлей. Как раз сейчас стрелка уперлась в букву «йуд», соответствующую восьми часам. Раздался низкий мелодичный звон. Господин Ганс покачал головой и двинулся внутрь синагоги.