Альбина Нурисламова – Пассажир своей судьбы (страница 25)

Конечно, познакомит – на то он и дядя Саша. Сама общительность и радушие. Только прежде никакой дочери у него не было. У них с тетей Олей вообще не было детей. А с Машей, выходит, есть.

Дядя Саша говорил и говорил, а мне казалось, я сейчас умру. Вот прямо тут же, в эту самую минуту упаду на пол. Да оно и к лучшему – ведь тогда все закончится. Я уже дошел до ручки.

– Так что? Идем? – Оказывается, он тянул меня в свое купе, не переставая улыбаться и болтать.

– Извините, – выдавил я, отводя его руку. – Мне пора.

– Как хочешь, – немного обиженно ответил дядя Саша и посторонился.

Проходя мимо него, я с трудом удерживался, чтобы не броситься бежать. Дядя Саша и без того не знаю что обо мне подумал.

А потом решил – какая, к черту, разница, что он думает?

И сломя голову ринулся прочь.

Глава 15

Четырнадцатый, пятнадцатый – я промчался через эти вагоны не останавливаясь, не оглядываясь.

Не успев затормозить, толкнул старушку, которая несла банку с кипятком. Хорошо, что банка была неполная, вода не пролилась, но бабуся все равно заругалась мне вслед, не слушая моих торопливых извинений.

Никто не преследовал меня, да я и не убегал, а, скорее пытался догнать. Вернее, добраться до правды: истина ждала меня в вагоне машиниста.

Встреча с дядей Сашей вызвала новые вопросы – хотя куда уж больше, их и так выше крыши. Но теперь появилась очередная версия происходящего. Варианты и предположения множились, обрушивались на мою несчастную голову.

Итак, я только что встретил мертвеца.

Однако на покойника Александр похож не был: он дышал, разговаривал, шутил. У него была другая биография и иная жизнь с женой, дочерью, зятем. Получается, он умер в моем мире, привычном и нормальном, откуда меня по какой-то причине выбило, и появился в поезде.

Может, этот Александр – двойник того, которого я знал? Астральная копия. Я понятия не имел, что такое «астральная копия», но определение казалось достаточно запутанным и мистическим, чтобы объяснить случившееся.

Но если это так, если дядя Саша мог жить сразу в нескольких мирах, вселенных – в чем там еще, то и я, выходит, тоже могу! Возможно, мой двойник уже давно добрался до Улан-Удэ, пока я здесь ломаю голову над происходящим.

Хорошо, но ведь Александр, которого я встретил, понятия не имел о существовании того дяди Саши, который был моим соседом. А я помню всю свою казанскую жизнь.

«Возможно, это временное явление, и скоро ты тоже позабудешь. Ты уже и сейчас до конца не понимаешь, где сон и где явь», – рассудительно заметил один из голосов, поселившихся в моей голове.

Проходя через очередной тамбур (впереди был уже семнадцатый вагон), я не удержался и ударил кулаком по стене. Не рассчитал силы удара: боль была сильной, я даже испугался, не сломал ли руку.

Пошевелил пальцами и кистью – нет, не сломал. Спасибо и на том.

Постояв минуту, я открыл очередную дверь.

«Может, там, за ней, то, что мне нужно?»

Нет, снова нет. Передо мной простирался очередной коридор очередного вагона. Разочарование было не таким сильным, как раньше, я привык к нему, но вдруг ощутил себя мучеником, обреченным на истязания.

«Иду, как Христос на Голгофу», – глупо подумал я и поморщился: нелепица, к тому же и кощунственная. Хотя вообще-то я неверующий.

Как бы то ни было, мне нужно идти вперед – сейчас это мой путь. Весь жизненный выбор сузился до этой тропки вдоль закрытых дверей и пялящихся на меня равнодушных окон.

Я шел, и мне казалось, что в действительности я стою на месте, а двери и окна по обе стороны движутся, убегают мне за спину. Как знать, может, все именно так и было.

Провалилась же Алиса в кроличью нору, в перевернутый вверх тормашками мир, в Зазеркалье, где пироги сначала раздают гостям, а потом уж режут. Мне тоже достался кусочек: я должен прямо сейчас съесть его и лишь потом узнать, мал он или велик, свеж или испорчен. Мой ли это кусок, или я взял чужое по ошибке.

Одна из дверей купе оказалась открытой. Непроизвольно заглянув внутрь, я увидел девушку в короткой летней юбке и белом лифчике, стоявшую прямо напротив входа. В руках у нее была блузка, которую она намеревалась надеть. На полке позади нее сидела еще одна девица и красила губы.

Заметив меня, девушка в лифчике ничуть не смутилась. Я резко отвернулся, а она рассмеялась резким, как пощечина, смехом и кокетливо проговорила:

– Какие мы стеснительные! Надо же!

Ее подруга тоже захохотала. По-видимому, я казался им смешным чудаком. Почему, интересно? Или они ждали, что я, узрев плохо прикрытые прелести (кстати, весьма скромные), немедленно ввалюсь к ним в купе?

– Не зайдешь?

По всей видимости, ждали. Вопрос прозвучал громко, девушка выглянула в коридор. Но я не обернулся и не замедлил шага.

В другое время, будь я в другом состоянии, может, и остановился бы.

А может, все равно прошел бы дальше.

Я не ханжа, аксиому «дают – бери, бьют – беги» знаю. Только должна же быть в девушке хоть какая-то загадка? Хоть один вопрос, на который мне захотелось бы ответить?

Стараясь не обращать внимания на язвительные замечания и эпитеты, которыми награждали меня веселые подружки, я пересек коридор и зашел в туалет. Мне требовалось сделать передышку, умыться холодной водой.

Семнадцать вагонов. Я прошел семнадцать вагонов. Пролетел навылет, как пуля. Но на самом деле за моей спиной их должно остаться намного больше, ведь двигался и вел отсчет я не от самого последнего.

Помня, в каком состоянии отправился на поиски вагона-ресторана, я не мог сейчас быть ни в чем уверен. Но все же, кажется, обычно вагон-ресторан располагается примерно в середине состава.

А раз так, я давно уже должен был прийти к началу. Однако не пришел.

«Ты же знаешь, почему, верно? Тебе ясно сказали: нет никакого машиниста…»

Этого не может быть. Поезд не может ехать сам по себе, кто-то должен им управлять.

«Сейчас ты убедишь себя в том, что обсчитался?»

Я рывком открыл дверь туалета, а следом – еще одну, в тамбур. Успокоиться не удалось, стало только хуже. Но стоять на месте я не мог. Меня влекло дальше – так волна уносит пловца в открытое море.

Хватит анализировать. Пока есть силы, я буду идти вперед. Человек, который идет, рано или поздно куда-то приходит.

Так сколько еще впереди? Один? Два? Максимум – четыре вагона? Где-то я читал, что в составе пассажирских поездов обычно бывает двадцать два вагона. Не знаю, так ли это. Но если так, то осталось пройти не больше пяти…

Я прошел еще восемь.

Пот противными струйками стекал по спине, лоб тоже был влажным, ноги и руки тряслись, в груди сжималось так, что становилось невозможно дышать, и перед глазами мелькали мушки, как будто я долго лез в гору. Я чувствовал резкий, кислый запах, который шел от меня, – запах страха и отчаяния. Никакой дезодорант не в состоянии замаскировать такой запах.

Пройденное мною расстояние было не таким уж большим: непонятно, почему я чувствовал себя настолько измотанным. Наверное, от постоянного ожидания: нет ничего хуже, чем ждать и догонять. А я постоянно, каждую минуту, ждал, что все закончится, и догонял свой шанс на спасение.

Я чувствовал себя хомячком, бегущим в колесе, шустро перебирающим лапками на потеху публике, или единственной в мире говорящей лошадью из старого анекдота. Ее подвешивали под купол цирка, а потом сбрасывали вниз. Рухнув, лошадь говорила: «Господи, когда же я сдохну?!»

Но, измученный, уставший, я тем не менее не хотел останавливаться. Не мог признаться себе, что все напрасно. Не верил уже, что дойду до машиниста, как давно не верил, что окажусь в Улан-Удэ… Да и есть ли на свете такой город?

Я просто шел, пока мог.

Открывая следующую дверь, я ожидал вновь увидеть перед собой вагон – купейный или плацкартный. Но то, что увидел, ошеломило меня.

Слабое, негодное слово. Но сгодится и оно, потому что все равно ни в одном языке мира не найдется слова, которое могло бы описать мое состояние, когда я увидел то, что открылось моим глазам.

Застыв на пороге, вцепившись в ручку двери, я смотрел перед собой и не понимал: я вижу это или мой больной, сумасшедший мозг веселится, выдавая дикие картины, рисуя одну иллюзию за другой.

Это галлюцинация. Должно быть галлюцинацией! Я скорее признаю себя чокнутым, как мартовский заяц, чем…

– Федя, что вы в дверях стоите? Заходите!

Но ведь бывают и слуховые галлюцинации, не только зрительные.

– Дайте пройти! – Кто-то постучал меня по плечу.

Подскочив на месте, я обернулся и увидел стриженую официантку. Она сердилась: ей нужно было зайти внутрь, а я загораживал проход.

– Вас нет! Вы мне кажетесь, – прошептал я, слишком ослабевший, чтобы выбирать выражения и сдерживаться.

– Ага, конечно, – с тихой злобой прошипела официантка и, протиснувшись мимо, прошла в зал. – Зальют глаза, нажрутся, а потом куролесят! – донеслось до меня.

Журавлиной походкой, на негнущихся ногах я подошел к столику, за которым устроился Петр Афанасьевич. К нашему с ним столику. Вон и сумка моя лежит, и нетронутый яблочный пирог на тарелке, и чай подрагивает в чашке. Я машинально протянул руку и потрогал бок чашки. Он был чуть теплым.

Кроме нас и официантки в зале сидели другие люди. Я не мог вспомнить – те же, что были, когда я в панике выбегал отсюда, или другие. Бросив взгляд на окно, я увидел, что сейчас светло – утро или день…