Альбина Нурисламова – Ночные гости (страница 27)

Оторванность от цивилизации вкупе с мрачными тайнами отпугивала многих, поэтому желающие занять вакантное место в очередь не выстраивались. Савелий же увидел в этом свой шанс и согласился немедленно.

И не пожалел. С июля работал в санатории и благодарил бога, что не стал слушать пустые сплетни и предостережения. Санаторий, как уже говорилось, стоял посреди леса, территория была окружена забором. Широкие аллеи для прогулок, скульптуры, скамейки, беседки, цветники – красота!

Само здание – затейливое, с башенками, витражными окнами, галереями и причудливыми лестницами – было старинное, кажется, восемнадцатого века, а то и раньше, просторное, в три этажа. Это вам не безликая современная постройка! Бывшая барская усадьба, к которой в более поздние времена пристроили два больших крыла, несколько исказив первоначальный облик, но все же не изуродовав. В общем, эстеты бы, может, поморщились, но Савелию здесь было по душе.

В правом крыле – женское отделение, в левом – мужское, а в центральной части располагались кабинеты врачей, управление, столовая, библиотека, комнаты отдыха и прочее.

Молодой доктор приезжал каждое утро, парковал автомобиль на стоянке для персонала, проходил через прохладный холл, поздоровавшись с дежурным охранником, поднимался к себе на второй этаж по широченной мраморной лестнице, мельком пробегая взором по портретам докторов, которые прежде трудились здесь, мысленно приветствуя их, как старых друзей, сворачивал направо, проходил по коридору – и вот он, чудесный просторный кабинет.

Пролетел июль, закончился август, началась осень. Казалось бы, еще вчера было лето, особенно жаркое в этом году, но уже к десятому сентября зарядили дожди, листья стали облетать с деревьев, сильно похолодало. Здание хорошо протапливалось, но все же сквозняки гуляли по коридорам, дорогу (не заасфальтированную, обычный проселок) размывало, проехать порой было сложно.

Однако Савелий не унывал. Даже простудившись к концу месяца, пробыв на больничном пару недель – до полного выздоровления на работу выходить нельзя, не изменил мнения: это место его устраивало.

Все случилось в первый рабочий день, когда Савелий, выздоровев, появился в санатории. Наступил октябрь – мрачное, сырое, беззвездное время. Темнеть стало рано, не успеешь оглянуться, как день пролетел. Дел было много, доктор забегался, не заметил, что за окном – темень, еще и дождик накрапывает.

Мысленно обругал себя: как добираться по ужасной дороге, еще и в плохую погоду? С другой стороны, машина у него, как Савелий любил говорить, вездеходная, бездорожье ей не страшно. Он оделся, вышел в коридор, спустился по лестнице.

Нужно было сдать ключ, расписаться в журнале, и Савелий приготовился это сделать, но увидел, что стеклянный закуток, где сидят дежурные, пустует, входная дверь заперта и холл тоже пуст.

Впрочем, из служебной комнаты, где собирался младший персонал, доносились разговоры и смех. Ага, все ясно: междусобойчик после окончания рабочего дня. И охранника тоже позвали, вот он и ушел, и запер входную дверь.

Савелий оказался прав. В небольшой комнате был накрыт стол, на расставленных вдоль стен диванах и в креслах сидели человек семь: охранник, медсестры, медбратья, санитар по имени Тарас, которого все называли Тарантасом. Савелий не каждого знал по имени, не успел запомнить всех коллег. На столе стояли бутылки, стаканы, закуска, пироги.

Собравшиеся чуть смущенно поприветствовали Савелия, он улыбнулся, поздоровался в ответ.

– У нас праздничек небольшой, – сказала одна из медсестер, – Инне Степановне шестьдесят шесть стукнуло.

Инну Степановну Савелий, разумеется, знал. Она была одной из старейших, опытных сотрудниц, многим молодым врачам могла запросто дать фору. Днем ее поздравляли в ординаторской: пришел главврач, подарок подарили, именинница торт принесла, все чин по чину. Но основной праздник, оказывается, сейчас.

Савелий еще раз поздравил разрумянившуюся Инну Степановну. Остальные смотрели слегка выжидательно, и Савелий подумал, что помешал им, они ждут, когда же он уйдет, только куда ему идти, если дверь закрыта?

– Ой, доктор, – наконец встрепенулся охранник, но сказал совершенно не то, чего ожидал Савелий. – А вы чего это – в пальто?

Чудной вопрос.

– В каком смысле? Домой собираюсь ехать. Примите у меня ключ от кабинета, я распишусь и больше не стану вам докучать.

Хотел пошутить, но прозвучало малость сердито. Люди отреагировали странно. Принялись переглядываться, две женщины склонились друг к другу, зашептались, громкие разговоры стихли, никто не смеялся – улыбки стекли с лиц.

Савелий не понимал, в чем дело.

– Я думал, у вас ночное дежурство, – вымученно проговорил охранник. – Видел, что ключ не сдали, сидите у себя. Вот и думал…

– Нет, у меня нет сегодня дежурства, я просто задержался немного. Но на самом-то деле еще совсем не так поздно, даже восьми нет.

Тишина набухала, утяжелялась, и Савелий не мог понять, в чем причина повисшего в комнате напряжения.

– Может, вы объясните, что происходит?

– Так вам не сказали, что ли? – спросила одна из медсестер.

– Чего не сказали?

Охранник и Инна Степановна переглянулись, она вздохнула и произнесла:

– Когда становится темно, из здания нельзя выходить. Никому. Все уходят до темноты – так принято, все это знают. У нас даже часы посещения больных под данное правило подстроены. Неужто не приметили? Летом долго светло, поэтому вы могли задерживаться, а осенью и зимой нужно уходить затемно. А если кто не успевает, остается ночевать. Можно у себя в кабинете, в ординаторской, в комнате отдыха. Есть места. Все знают, начальство с пониманием относится, проблемы никому не нужны.

Савелий ничего не понимал: его разыгрывают?

Не похоже. Лица серьезные, встревоженные.

– Проблемы? А какие могут быть проблемы – выйти, сесть в машину и уехать?

Он еще договаривал фразу, а в голове уже всплывали слова одного из коллег, который говорил что-то подобное: нельзя быть на улице в темноте, в зимнее время все уходят, пока не стемнело. Коллега говорил вроде и серьезно, но вместе с тем смущенно, словно не надеясь, что ему поверят, или же боясь неудобных вопросов.

Сказал он об этом давно, когда Савелий только устроился, но тогда было лето, а потом он долго сидел на больничном, и лишь сейчас тот разговор вспомнился.

– Не понимаю, – медленно произнес Савелий, – вы хотите сказать, что я сейчас должен уйти к себе и торчать там до рассвета? Вы меня не выпустите?

Ответили ему сразу несколько человек, разом.

– Если вы голодный, так садитесь с нами, еды полно, всем хватит.

– А что такого? Переночуете спокойно!

– Нет, мы вас выпустим, держать не станем, только зря вы это.

– Не надо выходить – смертельно опасно!

Последнюю фразу произнес охранник, и прозвучала она особенно громко. Савелий заморгал и спросил:

– Почему опасно?

Люди снова поглядели один на другого, будто безмолвно совещаясь, договариваясь, кто расскажет Савелию правду, а потом виновница торжества проговорила:

– Здешние места испокон веку плохими были. Моя бабушка, бывало, говорила: хорошая земля родит полезное для здоровья да вкусное, а гнилая – мертвые плоды. Местная земля, видать, по какой-то причине произвела на свет нечто темное, дурное. Спроси жителей окрестных деревень, так они, даже если и не знают, что к чему, скажут, что к психбольнице (так они санаторий зовут, по старой памяти, но об этом чуть позже) после наступления темноты приближаться не надо, никогда этого не делают. Почему? Кто хоть немного местной историей интересовался, скажет: все зло пошло от помещика, что жил здесь когда-то. Я про помещика расскажу, но только уверена: не в нем дело. Помещик и сам жертвой стал, как и многие до него и после.

– Так что с помещиком? – спросил Савелий.

– Вы бы присели, доктор, чего стоять-то, – сказала пожилая женщина, сотрудница архива и по совместительству – завхоз.

Савелий послушался. Инна Степановна продолжила рассказ.

– Помещик был вдовец, сожительствовал с гувернанткой своей дочери. Богатый, но проматывал состояние безбожно – пил, кутил, а пуще всего обожал охоту. То была его страсть: все деньги, не жалея, не думая, что оставит дочери, просаживал на собак, лошадей и прочее. Как гласит предание, во время охоты все и случилось. Помутилось у помещика в голове, свело его что-то с ума, когда он был в лесу. Перестрелял тех, кто с ним был – егерей, соседей-помещиков, словом, всех. Скакал, обезумев, по лесу, стрелял в каждого, кто пытался спастись. Но этим не кончилось. Прискакал домой, в усадьбу, продолжил охоту. Всех убил – слуг, гувернантку, собственную дочь. Кого застрелил, кого зарезал, кого задушил. Если сопротивляться пытались, лютовал еще хуже. Один мальчишка выжил, спрятался, не нашел его безумный барин. Он и видел, какие творились зверства. А после, рассказал выживший, барин встал на верхней площадке, на лестнице – и словно пелена с глаз упала. Озирается по сторонам, ничего понять не может. Руки к лицу поднес – они в крови. Кругом трупы людей, которых он долгие годы знал, у ног его – дочь, у подножья лестницы – гувернантка. Заревел, как дикий зверь, перевалился через перила, бахнулся, голову разбил. Помер. Одни говорят, шестьдесят человек погубил, а другие говорят, что и сто. Точно никто не скажет, но и без того ясно – зверство страшное; непонятно, кто внушил барину сотворить этакую жестокость, но очевидно, что не сам додумался. Репутация у усадьбы, ясное дело, стала хуже некуда. Никто тут поселиться не захотел, ближние деревни захирели постепенно. Наследники барина, дальние родственники, и сами не жили здесь, и продать никому не могли. Так и стояло здание, ветшало. Потом случилась революция. Большевики пришли, земля и усадьба стали общие, народные.