Альбина Нурисламова – Ночные гости (страница 11)

– Страшилок я не люблю. Не рассказываю никогда, не читаю книги Стивена Кинга и других мастеров ужасов, фильмы не смотрю.

– Я заметила, – вставила жена, – думала, кстати, почему? Потому что ты слишком прагматичный человек?

Максим слабо улыбнулся.

– Если бы. Я не люблю этот жанр не потому, что не верю в такие вещи, а по прямо противоположной причине. Я точно знаю: жуткие мистические события порой происходят.

Сын с восторгом смотрел на отца.

– Ух ты, пап! Ты что, видел привидение? Расскажешь? Расскажи, а!

Максим поглядел на жену.

– Ты шутишь? – недоверчиво спросила она, ожидая, что он рассмеется и скажет, что разыграл их.

– Не думал, что когда-нибудь возьмусь об этом рассказывать. Но сейчас мне пришло в голову: предупрежден – значит, вооружен. Если отмахиваться от непознанного, однажды оно может застать тебя врасплох. И ты совершишь ошибку. Как я ее совершил когда-то. И не я один.

Он опустил голову, потер пальцами виски, собираясь с мыслями. Жена и сын ждали его рассказа.

– Тогда тоже было лето, жара стояла – вот как нынче. Асфальт плавился, дышать нечем. Я оставался в городе, в августе должен был с родителями в дом отдыха поехать, а два первых месяца каникул болтался во дворе. Целыми днями пропадал на улице, с друзьями. Компания пестрая подобралась: двое моих одноклассников, приятели со двора, пара мальчишек, с которыми я на борьбу ходил. Было нас шестеро, никуда на каникулы не уехавших, другие-то все разъехались, и мы крепко сдружились тем летом.

– Вы тогда еще на Космонавтов жили? – уточнила Олеся.

– Да, до переезда дело было. Я чуть старше Павлика был, одиннадцать лет. – Максим поглядел на сына, но взгляд был отсутствующий, будто он толком не видел, кто с ним рядом. – Улица Космонавтов была тогда на окраине города, это сейчас город разросся, дальше построили новые микрорайоны. А в те годы нашими двух- и пятиэтажными домами, частным сектором и гаражами заканчивался город. Играли мы то во дворах, то в небольшой рощице возле частных домов, а чаще всего кто-то непременно предлагал: «Пошли в гаражи!» И мы шли. Гаражи стояли рядами – кирпичные, железные, «ракушки», были и деревянные, совсем старые. Ряды тянулись бесконечно, будто люди со всего города ставили сюда машины. Хотя на самом деле во многих гаражах машин и вовсе не было, народ хранил всякое барахло, соленья-маринады да картошку. На дверях некоторых гаражей красовались ржавые висячие замки, которые явно уже давно не отпирались. Мы всегда находили себе занятия: то в догонялки носились, то в прятки, то по крышам прыгали, с одной на другую.

– Ого! – сказал Павлик, и глаза его заблестели. – По крышам!

– Никаких «ого», – строго сказала мама. – Ноги запросто можно переломать. Или шею. Чтобы никогда даже не пробовал!

– Где мне пробовать-то, – с сожалением протянул мальчик, – у нас таких гаражей нет.

– И слава богу, – отрезала Олеся и виновато покосилась на мужа. – Прости, мы тебя перебили.

– Нам родители тоже запрещали. И правильно делали. Моя мать, например, если бы узнала, что я скачу по крышам, больше из дому бы не выпустила. И хорошо бы! Но это я сейчас так думаю, а тогда…

Максим вздохнул.

– Мужика того мы приметили не сразу. А когда увидели, стали воспринимать как часть пейзажа. Тихий был мужичок, незаметный. Всегда на нем была рубашка желтая с коротким рукавом, серые брюки. Гараж у него из белого кирпича, основательный, а машинка – старая «пятерка», тоже белая. Он вечно ковырялся в ее внутренностях, что-то бесконечно ремонтировал. Видел нас, слыхал наши вопли, хохот, но не поворачивался к нам, никогда не делал замечаний, не одергивал, не грозил кулаком, не орал и не велел слезть с крыши, как чаще всего поступали другие взрослые. Когда бы мы ни пришли в гаражи, дядька этот всегда был уже там, словно не уходил вовсе. Нам в голову не приходило поздороваться, задержаться возле него. Я пытаюсь объяснить, что он сделался для нас чем-то вроде неодушевленного предмета, постоянного и неприметного, как дерево или камень. То есть так было, пока Толя, мой сосед и одноклассник, не спросил однажды: «Пацаны, а мужик этот вообще на машине своей ездит или нет?» Мы сразу поняли, о ком речь, хотя прежде о нем ни разу не говорили. То, о чем сказал Толя, одновременно было и странно, и обыденно. Многие автовладельцы свои «ласточки» бесконечно перебирали. Но ведь и ездили на них хоть иногда, а мы после вопроса Толи сообразили, что ни разу не слышали, как заводится двигатель, не видели, чтобы этот человек выезжал из гаража или заезжал внутрь, ехал на своей колымаге по улице.

– Возможно, он никак не мог ее починить, – проговорила Олеся.

Максим посмотрел сквозь нее и промолчал.

– Толя сказать сказал, только никто ему не ответил, – продолжал он. – Мы обо всем на свете трепались, а эту тему, как по команде, не поддержали. Я подспудно чувствовал: не стоит говорить о том человеке. Сам не понимаю, почему. Толя еще что-то произнес, но все упорно молчали, и он тоже умолк. С того дня все изменилось. На следующий день мы вышли во двор, и я поймал себя на мысли, что мне не хочется идти к гаражам. Когда я думал о них, на ум сразу приходил тот мужчина и его «пятерка», и это были неприятные мысли (хотя мне и самому было неясно, по какой причине). Однако кто-то, как всегда, крикнул про гаражи, ребята пошли туда, я вместе со всеми. Поначалу было здорово, как всегда: мы играли, прыгали по крышам, бегали, а потом внезапно оказались возле знакомого гаража, где был тот человек. До сих пор помню эту сцену: мы стоим наверху, смотрим на него, а он поворачивается к нам. Медленно, как-то даже зловеще. Я ведь говорил, что до того момента он на нас никогда не смотрел? А тут повернулся и уперся взглядом в Толю. Это было жутко: может, свет так упал, но только мне показалось, будто лицо у него белое и плоское, как тарелка, а глаза – как дыры. Неживое лицо, смазанное, как у манекена.

От его слов веяло запредельной жутью. Олеся поежилась, почувствовав озноб.

– Потом я моргнул – вроде лицо как лицо. Невыразительное, как и весь его облик с мелкими, острыми чертами и маленькими глазками. Кто-то из наших завопил: «Атас!» Все побежали, а я почувствовал слабость, ноги будто не мои. Сам не заметил, как свалился с крыши.

Павлик и Олеся вскрикнули.

– Упал, руку сломал. Неподалеку наш сосед как раз машину ставил, заметил нас, отвез меня в больницу. Мать с отцом, понятное дело, узнали, откуда я брякнулся, дома скандал был. На какое-то время мне стало не до того типа. На улицу выходить мне запретили, дома сидел, а если и выходил, то только во двор: бабушка из соседнего города приехала нас навестить, со мной побыть. Через несколько дней после того, как я сломал руку, пришел Толя. Я сразу понял: что-то случилось. Он был пухлый мальчик, рыжий, веснушчатый, смешливый. Но в тот день передо мной стоял призрак прежнего Толи: бледный, как молоко, похудевший, даже веснушки выцвели. И никакого смеха, подколок. Я спросил, что случилось, а он говорит: мужик с «пятеркой», с ним что-то не так. Оказывается, в тот день, когда я упал, Толя тоже заметил, что выглядит хозяин гаража странно, но дело было не в мертвом, кукольном лице, а в том, что у него не было тени. У всех она есть, а у мужика – нет. Ночью Толе приснился кошмар. Очень реальный, дико страшный. Толя был возле гаражей, заблудился, старался вырваться, найти дорогу, но не мог, куда бы ни шел, натыкался на человека без тени. Тот выворачивался из-за поворота и улыбался, тянул к мальчику руки и произносил: «Сам виноват, заговорил обо мне. Вот и попался!» Толя устал, измучился, самое странное, он понимал, что спит, силился проснуться, но не мог. Потом все же сумел и после убеждал себя, что это всего лишь сон. В следующие пару дней к гаражам мальчишки не ходили, сон позабылся, мысли о человеке без тени отступили. Когда мальчики снова отправились играть туда, то, не сговариваясь, старались не ходить в сторону, где был мужик с «пятеркой». Начали играть в прятки, и вдруг Толя, сам не понимая, каким образом, очутился возле того гаража. Хотел подальше держаться, специально в другую сторону шел, но все было бесполезно. Жуткий тип больше не чинил машину, а стоял возле нее и улыбался Толе, прямо как во сне. И тени у него не было. Он вскинул руку, Толя попятился, ринулся прочь, уверенный, что его догонят, но увидел друзей. Не успел подбежать, как они хором завопили: «Ты где был?» Оказалось, ребята искали Толю всюду, звали, не могли найти. Время – почти шесть вечера, скоро родители начнут с работы возвращаться, он совсем дурак, что за шуточки? Ребята кричали, ругались на Толю, а он не мог понять, как это возможно. Прошло минут десять, никак не полдня! После помирились, пошли домой, и Толя решил, что отныне в гаражи ни ногой. Вчера, сказал он мне, весь день дома просидел. Только без толку. Человек без тени был всюду. «Как это? – не понял я. – Где ты его видел?» Толя живет на первом этаже. По его словам, человек без тени то сидел на лавке, то шел по улице, а стоило Толе его увидеть, оборачивался, смотрел и улыбался широченной улыбкой. Прошлой ночью, сказал Толя, трясясь от ужаса, он проснулся и увидел белое лицо, прижавшееся к окну. Человек без тени стоял снаружи и заглядывал в окно Толиной комнаты! Я, как мог, успокаивал друга, говорил, что он перенервничал, плохо спал. Старался убедить и его, и себя, что ночью человек этот ему попросту приснился, а днём… Ну ходит и ходит поблизости, что странного? Живет неподалёку. Все люди ходят по улицам и сидят на лавках, он тоже. Толя не верил мне – как и ему самому никто не верил, даже мама, даже я, его друг. Взрослые вообще не придают значения детским страхам, они кажутся им несерьезными, игрушечными. А я… Я, сказать по правде, боялся поверить. Толя меня почти и не слушал, глаза были пустые, обращенные внутрь себя. Я говорил что-то фальшиво бодрое, а он встал и сказал примерно так: «Если видишь страшное, нельзя его замечать. Отвернись, глаза закрой, прикинься, что ничего не понял. А если не получилось отвернуться, то никому не говори, ни с кем не обсуждай, ведь чудовища оживают, если признаешь их право на существование». Я хотел возразить, но Толя повернулся и ушел.