Альбина Нурисламова – Неупокоенные (страница 12)
Больше я ничего не мог сделать, решил перестать ломать голову над этим вопросом. Ни о каких убийствах в проклятой квартире с той поры не слышал. Вскоре меня перевели в Управление, через десяток лет на пенсию вышел.
Помогло ли то, что я сделал? Или я все выдумал? Не берусь сказать. Знаю одно: бывают в практике любого следователя, любого опера дела, которые не получается раскрыть; загадки, которые никак не разгадать. Не поддаются они обычной логике хоть тресни. Поэтому надо учиться открывать сердце правде – любой! Не отметать ни одну версию, пусть и самую фантастическую. Иногда истина выглядит абсурдной, но при этом она не перестает быть истиной.
Старички Журавлевы
Супругов Журавлевых звали Олегом Васильевичем и Анной Ивановной. Были они чрезвычайно милыми пожилыми людьми. Любо-дорого взглянуть! Есть серия книжек для самых маленьких в тонких бумажных обложках – «Репка», «Курочка Ряба» и прочие сказки, потешки, так Журавлевы точно сошли с иллюстраций этих книг: уютные старички, круглые и румяные, с ясными взглядами, пухлыми щечками и добрыми улыбками.
Они никогда ни с кем не конфликтовали и не ссорились, приветливо здоровались со всеми соседями, даже со склочницей Ниной с первого этажа и с тихим пьяницей Ефимом; безропотно сдавали деньги на нужды подъезда, под ручку прогуливались по двору, дружно ходили в магазин и на почту за пенсией.
Жили старички Журавлевы в длинном пятиэтажном доме на улице Ершова. Квартира у них была трехкомнатная, слишком большая для двоих, как говорила иногда Анна Ивановна. Детей не нажили, внуков, соответственно, тоже не имелось.
– Работали всю жизнь, крутились, заботы да дела, сами понимаете, – это уже Олег Васильевич как-то соседу Крашенинникову сказал. – А теперь одни остались.
Что ж, дело ясное. Мало ли на свете одиноких стариков? Эти хоть, слава богу, сыты, обуты, одеты, при жилье, друг за дружку держатся, всегда вместе, рядышком.
Вот потому-то, что жили вдвоем, а места было много, время от времени старички сдавали одну из комнат. Хорошую, светлую, с мебелью. Брали недорого. Наверное, им больше хотелось общения, внимания, нежели денег.
Сдавали обычно студентам, молодым людям без семьи. Поживет юноша или девушка с Журавлевыми, оперится, встанет на ноги, съедет, квартиру попросторнее снимет.
В общем, когда тот парень появился возле подъезда – раз, другой, сначала налегке, а потом и с вещами (пара сумок да рюкзак), никто из соседей не удивился. У старичков Журавлевых, стало быть, новый жилец.
Молодого человека звали Максимом. Родом он был из небольшого поселка, в городе жил четвертый год, учился в университете. Географом быть не собирался, учился, если честно, не особенно прилежно, больше времени уделял подработке в цветочном магазине.
У Максима, как говорила владелица торговой точки, было врожденное чувство прекрасного, он умел составлять шикарные букеты даже из самых простых и дешевых цветов.
Работа приносила доход, пусть и не очень большой, но достаточный, чтобы наконец-то съехать из общаги, поселиться в благоустроенной квартире, спать в комнате одному, не слушать чужой храп и не ждать очереди, чтобы сходить в душ.
Увидев квартиру и хозяев впервые, Максим порадовался своей удаче. Комната, которую предлагали Журавлевы, просторная, с большим окном. Диван не продавленный, на полу – палас, в углу – светильник на тонкой ноге.
Санузел идеально чистый. Никакого, знаете, характерного стариковского запаха в квартире, кошачьей шерсти по углам (как нет и кошек), паутины, плесени, жирных пятен на обоях, плохо, со слепых глаз убранной кухни. Посуда, плита и шкафчики вымыты до блеска, клеенка новая, цветочки в горшочках на окнах. Столоваться, кстати, Журавлевы предложили у них же, за отдельную небольшую плату.
А сами старички и вовсе загляденье: опрятные, приветливые, деликатные, ни одного бестактного вопроса. Соседи улыбались и кивали Максиму при встрече: отсвет ауры доброжелательности, благодушия хозяев падал и на него, временного жильца. Максим подумал, что прямо-таки в сказку попал.
Однако спустя две или три недели стало ему казаться, что это страшная сказка.
Началось постепенно, с каких-то глупостей.
Старички оказались с чудинкой. Например, то, как они проводили время. Другие в свободные часы чем заняты? У подъезда сидят, телевизор смотрят, кроссворды разгадывают, по телефону болтают, книги и журналы читают.
А эти – ничего подобного. Сколько раз Максим видел, как они просто сидят в большой комнате в креслах или на диване, рядом или напротив друг друга. Сидят и молчат. Улыбки на лицах плавают, взор мечтательный. А потом будто сцепятся взглядами, и тогда глаза начинают блестеть, а лица – двигаться. Брови поднимаются и опускаются, углы губ дергаются, кривятся, словно бы от тика.
Выглядело жутковато. Максим старался опускать глаза, проходя мимо.
Затем парень заметил, что старички ничего не едят. Продукты покупают, холодильник и полки всегда полные, Анна Ивановна то тесто для пирожков поставит, то рассольник или борщ сварит. Все получалось вкусно, Максим ел с удовольствием. А вот старички Журавлевы – нет.
Если они (такое редко бывало) садились вечером за стол с Максимом, то ужинали, накладывали себе еду в тарелки. Но днем, утром, без него – никогда. В мусорном ведре лежали только его отходы, а старики либо поглощали конфеты прямо с фантиками, сметану и молоко – с упаковками, а колбасу и сосиски – вместе с искусственной оболочкой, либо не питались совсем.
Второе вероятнее. Максим иной раз специально замечал, сколько сыра осталось, хлеба или других продуктов, и видел: не отрезают они ничего, не наливают и не насыпают! Он один ест, а они – если только для отвода глаз с ним за стол сядут.
Были еще и ночные странности.
Спальня хозяев находилась через стенку, и Максим слышал звуки, похожие на скрежет. В детстве Максим с родителями гостил в доме отцовской сестры, спать его укладывали в комнате с двоюродным братом. Тот во сне скрипел зубами, звук пугал маленького Максима. Он знал, что это всего лишь Петька, но все равно казалось: на соседней кровати – нежить, колдун. Закрой глаза – вцепится в горло.
И сейчас то же самое. Страшно, хотя и понятно, что ничего особенного. Только почему-то слишком уж громко.
Однажды Максим в туалет ночью встал. Прошел мимо комнаты Журавлевых. Дверь была открыта (забыли, наверное, закрыть). Максим голову повернул – и чуть не заорал. Занавески были раздвинуты, луна светила в окно. Полная, круглая, белая, чем-то на Анну Ивановну похожая. Кажется, она висела чересчур низко и прямо напротив окошка, а такого ведь не могло быть? Максим позже сумел себя убедить, что ему почудилось спросонок.
Так вот, в свете ненормальной луны стариков было очень хорошо видно. Лежали они на нерасправленной кровати, поверх покрывала. В одежде и даже в обуви. Как покойники в гробу. Руки на груди сложены. Подбородки торчат. Глаза открыты, в потолок смотрят.
И улыбки. От уха до уха. Во весь рот.
Максим застыл на пороге. Надо уйти, а он двинуться не может. Дальше вообще невероятное случилось. Старики, как по команде, точно механические куклы, не помогая себе руками, не кряхтя, как многие пожилые люди, вдруг разом сели. Руки по-прежнему на груди, улыбки сияют.
Только глаза теперь смотрели прямо на Максима.
Он попятился, не зная, как себя вести. А Журавлевы, снова синхронно, ладони расцепили, указательные пальцы правой руки вскинули и Максиму грозят: ай-ай-ай, что же ты подглядываешь, нехорошо!
Парень не помнил, как к себе в комнату вернулся. В кровать повалился, заснул моментально. А утром не мог сказать, было все наяву или во сне.
Примерно через месяц Максим пришел вечером с работы, открыл дверь, а в прихожей Анна Ивановна столбом застыла. Максим вздрогнул, поздоровался. Она кивает, улыбается, как заведенная, а сама в глаза ему смотрит. Пристально, напряженно. Максим попробовал моргнуть – не смыкаются веки, будто ему спички под них засунули. Хотел взгляд в сторону отвести – никак, отвернуться попробовал – шея словно деревянная.
Запаниковал, стоял и пялился на старуху, словно она приклеила его взгляд к себе, а потом все закончилось. Анна Ивановна улыбнулась еще шире, того и гляди кожа на лице треснет, прикрыла глаза (в этот миг Максима и отпустило) и говорит:
– Какой ты славный парнишка! Решила тебе подарочек сделать. У тебя ведь тридцатого марта день рождения? Вот ко дню рождения и свяжу.
Максим ничего не ответил, сил не было. Ноги не шли, но доковылял до ванной, где его вырвало. Умылся, под душ залез, кое-как пришел в себя. Так и не понял, что с ним было, загипнотизировала его Анна Ивановна, что ли?
Ночью, когда засыпал, пришло на ум, откуда старуха про день рождения знает? Он не говорил. Наверное, в паспорте увидела дату. Но ведь не просили хозяева у Максима паспорт. Сказали, уверены, что он их не обманет.
На следующий день Анна Ивановна начала вязать. То и дело Максим заставал ее с пряжей и спицами. Спицы мелькали в полных руках быстро-быстро: если долго смотреть, голова начинала кружиться, в глазах рябило. Со спиц свисало беловато-серое полотно, похожее на покрытый налетом длинный язык. Вязаное полотнище спускалось на колени Анны Ивановны, а с них – все ниже на пол. Что это было? Не шарф, не безрукавка, не джемпер.