Альбина Нурисламова – Другие хозяева (страница 20)

Илья, который всю жизнь работал журналистом, писал тексты и привык четко выражать свои мысли, на этот раз не мог толком сформулировать, облечь в слова то, что тревожило его, и оттого все становилось еще более мучительно.

С другой стороны, поведение матери не могло не радовать: Ирина всячески заботилась о сыне, не изводила скандалами, не давила на него, ничего не требовала, даже не просила.

– Так чего же еще нужно? – Лелин вопрос прозвучал настолько в унисон его мыслям, что Илья вздрогнул и удивленно поглядел на нее.

– Не слушал? – Она слегка приподняла брови. – Женские слова для мужчин – как белый шум. Они кивают в нужных местах, но думают о своем.

– Прости, я не…

– Не извиняйся. Я сказала: мы, люди, настолько привыкаем ждать подвоха, что, когда наши близкие стараются соответствовать нашим ожиданиям и меняются ради нас, то мы просто не в состоянии им поверить, расслабиться и быть за это благодарными.

Илья обдумал ее слова. Они звучали здраво, если не сказать мудро.

– Наверное, ты права.

– Я точно права. Не сомневайся.

Машина остановилась у дома, где жили Илья с матерью.

– Спасибо, что подвезла. – Он поцеловал Лелю в щеку. – И вправила мозги.

Леля грустно посмотрела на него.

– Папа Миши сказал, что поминальный обед можно будет заказать…

– Нет, спасибо, – твердо ответил Илья, поняв, о чем речь. – Не надо никакого кафе и ресторана. Соберемся у нас дома. Я позвоню, ладно?

– Конечно. Если что-то нужно, только скажи, мы с Мишей…

И снова Илья перебил Лелю:

– Я знаю. Знаю.

Он попрощался с девушкой и вышел из машины, тщательно избегая смотреть на то место, куда в тот роковой день упала Томочка. Сможет ли он хоть когда-нибудь, пусть через много лет, пройти здесь и не вспомнить о разыгравшейся трагедии, переломившей его жизнь? Нужно уехать отсюда – из этого дома, из этого района. А возможно, и из Быстрорецка.

Глава вторая

Илья и Миша никогда не ссорились. Разве что в далеком детстве, из-за какой-нибудь ерунды, но тут же мирились и забывали о ссоре через минуту. Их дружба была нерушима, надежна и проверена годами.

Тем удивительнее было, когда они повздорили.

Да еще и на поминках, на девятый день после Томочкиной смерти.

Поминальный стол накрыли дома, как Илья и хотел. Народу было полно – люди шли целый день. Томочку любили многие, и все желали отдать дань ее памяти. Хотя родственников у девушки не было, приходили друзья, одноклассники, однокурсники, коллеги с прежней работы – в детском саду и из салона красоты, где Томочка успела проработать всего ничего.

Все в один голос твердили о том, каким уникальным, добросердечным, искренним человеком она была, как нелепо и вместе с тем трагически погибла.

Илья чувствовал, что панцирь, в который он изо всех сил старался упаковать, запрятать свою боль, трещит и ломается, свежая рана вновь открывается и начинает кровоточить.

Спасибо матери – она накрыла стол, всю ночь провозилась на кухне с пирогами, пекла блины, варила компот и кисель, тушила мясо, готовила кутью с медом и изюмом. Все это она делала одна, практически не подпуская Илью.

– Когда ты успела всему научиться? – удивлялся он.

– Что-то с юности помню, а пироги Томочка учила печь, – охотно отвечала мать. – Она такая мастерица была. Пока ты в командировке был, мы с ней так вечера коротали. Правда, поначалу рука моя не работала, я смотрела, как и что Томочка делает, запоминала. – Ирина горестно всхлипнула. – Кто же знал, что все так обернется…

За столом мать взяла слово. Долго говорила то, что, в общем-то, должен был говорить Илья: как они любили Томочку, как надеялись, что будут жить под одной крышей долгие годы. Илья не мог выдавить ни одного связного предложения. Любые красивые фразы казались фальшивыми, грубыми, портили все и опошляли.

– Ты для нее был свет в окошке, – уходя, сказала Илье бывшая Томочкина начальница, заведующая садиком, полная пожилая женщина в огромных очках. – Уж я-то знаю. Бедная, бедная девочка. Ушла, когда ее мечта начала сбываться.

Заведующая уходила последней, теперь в квартире оставались, кроме них с матерью, только Леля и Миша. Илья запер дверь и вернулся в гостиную. Там, возле пустого стола, сидела Леля. Лицо у нее было растерянное, как будто она не понимала, как сюда попала и зачем, глаза красные.

Увидев Илью, девушка хотела сказать что-то, губы ее кривились, и он подумал, что если Леля начнет плакать, то и он не выдержит.

– Я сейчас, – глухо проговорил Илья, круто развернулся и вышел из комнаты. Вошел в кухню и увидел возле окна мать и Мишу. Они говорили о чем-то вполголоса и, заметив Илью, сразу умолкли и посмотрели на него.

У Ильи возникло неприятное ощущение, что речь шла о нем. Так близкие обычно обсуждают диагноз смертельно больного родственника, опасаясь, как бы он не услышал.

– Все ушли? – спросил Миша. – Слава богу.

– Я потом уберу со стола, мам, помою тут все. Иди отдыхай. Ты устала за эти дни.

Мать хотела что-то сказать, взглянула на Мишу и передумала. Вышла из комнаты, напоследок потрепав сына по плечу рукой, которая еще месяц назад висела безжизненной плетью.

– Давай водки выпьем, – предложил Миша. – И поесть тебе надо.

– Не хочу.

– Илюха, это все понятно, но ведь поминки затем и делают, чтобы люди ели и пили за помин души покойного.

Эта рассудочность задела Илью, хотя ничего особенного Миша и не сказал. А уж тем более – обидного.

– По-твоему, Томочке от этого легче будет? Если я сейчас нажрусь и напьюсь вдобавок?

Миша ничего не ответил. Молча разлил по стаканам водку, положил им в тарелки какой-то еды. Потом сел за стол и сказал:

– Давай уже. Садись.

Илья сел. Взял стакан и выпил залпом. Задохнулся с непривычки, закашлялся. Почувствовал, как потеплело внутри.

– Вот и славно.

Какое-то время они ели, не глядя друг на друга, не разговаривая.

– Ты как вообще? – спросил Миша.

– Работаю, – ответил Илья, понимая, что только любимая работа его и спасает. – Все нормально. Справляюсь.

Миша вздохнул.

– Твоя мать говорит, ты на кладбище каждый день ходишь.

Илья тяжело глянул на друга.

– Что еще она говорит? Так я и знал, что вы меня обсуждали.

– Еще говорит, что ты плохо спишь, мало ешь и худеешь. Беспокоится, – невозмутимо ответил Миша, игнорируя агрессивный тон Ильи.

– Зато с ней все отлично, – выпалил Илья и в этот момент отчетливо понял, что его почему-то это задевает.

Или даже не задевает, а…раздражает? Или пугает?

Миша удивленно вскинул брови.

– Тебя это разве не радует? Не ты ли костьми был готов лечь, лишь бы мать поправилась? Массажи, мази, лекарства? Теперь ей намного лучше, она ведет нормальную жизнь, а ты вроде как злишься на нее? – Он сцепил пальцы в замок и прищурился. – Если бы тетя Ира снова слегла, тебя бы это больше устроило?

Миша был прав, и Илье стало совестно. Он хотел ответить, что, разумеется, это его не устроило бы никоим образом, он не то имел в виду, но тут Михаил заговорил снова:

– Ты себя изводишь, я на это уже смотреть не могу. Конечно, то, что случилось, – ужасно и несправедливо. Томочка – прелесть, ей бы жить да жить, но… Не с тобой.

Илья от неожиданности поперхнулся компотом.

– Как ты сказал?

– Ты глазами-то на меня не сверкай, – не смутился Миша. – Томочка была тебе не пара. И не в том дело, что она плохая, а ты хороший, а в том, что ты ее не любил по-настоящему. Хотя бы так, как она тебя. И сам это всегда знал, и мне говорил, а потом вбил себе в голову обратное. Илюха, это была благодарность, привязанность, дружба, что угодно, только не любовь. Томочка и сама это понимала прекрасно, потому и ушла тогда, осенью, перестала с тобой общаться. А после началась вся эта заварушка с отелем, ты, понятное дело, стал за нее бояться, переживать, а в итоге принял свои метания…

– Замолчи, – сказал Илья.

– Томочка потом сама поняла бы это и была бы несчастна. И ты бы понял, даже если еще не понимаешь сейчас, и возненавидел ее.