Альбина Нурисламова – Бриллиантовый берег (страница 36)
— Я принесу ее, — сказал Филип. — А Богдан пока изложит суть.
Он вышел, прикрыв за собой дверь, не потрудившись запереть ее. Снова давал понять: никто никого не держит. Воистину, к чему замки? Боба накрепко привязывает к «Бриллиантовому берегу» его подпись на буклете, а нас мамой — сам Боб.
Богдан улыбнулся мне, как старому другу.
— Давид — самый необычный гость за все время существования «Бриллиантового берега». Бронируя номер, госпожа Лазич предупредила, что ее сын прикован к инвалидному креслу. Однако не сказала ни слова о его полной неподвижности и, следовательно, неспособности поставить подпись на документе. Это выяснилось в момент заселения, когда отменить бронь, не навредив репутации отеля, было невозможно. То есть Давид, как мы позже узнали, сконцентрировав усилия, способен что-то черкнуть, пошевелить рукой не хаотично, а по желанию. Но как объяснить и ему, и Бобу, и людям вокруг, зачем мучить больного человека, заставляя предпринимать невероятные усилия? Мог начаться скандал, что-то непременно попало бы в Интернет — люди в наши не расстаются с телефонами. Нет, демонстрировать важность ритуала, привлекать ненужное внимание к подписи документа мы не могли, ведь считается, что буклет и все с ним связанное — лишь симпатичный маркетинговый ход, так и должно было оставаться. Поэтому Давид, единственный из всех постояльцев, заселился, не попав под власть Господина. Мы не знали, чем это обернется, полагали, что совершили промах, недополучив информацию, однако вскоре выяснилось, что появление Давида — счастливый случай. Или никакой не случай, ведь, как я и говорил, никто не оказывается в отеле вопреки воле Господина. Мне не ведомы его планы, я не знаю, когда Господин решил, что Давид нужен и важен, но вскоре нам сообщили: присутствие мальчика желательно.
— Зачем вам мой сын? — отрывисто спросила мама.
— Секундочку. Для начала необходимо уяснить кое-что. Считается, что договор с дьяволом скрепляется кровью, но на самом деле субстанция не важна. Расписаться можно молоком или водой, чернилами или шариковой авторучкой. Договор вступит в силу в любом случае. Это первое. Второе. Поставив подпись и тем самым передав себя Господину, человек не может стереть ее, отменить или уничтожить договор иным образом. Он вообще не сможет причинить вред отелю и его хозяевам.
— Я пробовала, — произнесла Катарина и торопливо пояснила: — не вредить отелю, а сжечь свой буклет. Обнаружила слова, вкрапленные в правила, испугалась и попыталась. Он загорелся, но огонь был холодным. Языки пламени лизали бумагу, а буклет оставался нетронутым. Ни малейшего вреда! Даже горелым не пахло. «Рукописи не горят», — сказал Воланд в книге «Мастер и Маргарита». Есть такой русский писатель, Михаил Булгаков.
Катарина, похоже, сбилась с мысли. Кстати, книгу я читал. Воланд — это дьявол, который посетил Москву. То, что договор с нечистым так просто не уничтожить, что буклеты — это не обычная цветная бумага, логично.
— Не только рукописи не горят, как выяснилось, — снова заговорила Катарина. — Я смотрела, как огонь проигрывает бой, и услышала стук в дверь. Это был Богдан. Он пришел, чтобы рассказать мне обо всем.
— Как только Катарина сделала попытку уничтожить договор, мы тотчас узнали — так происходит всегда. Впрочем, такие случаи единичны, а случай Катарины так и вовсе — единственный.
Богдан смотрел на нее так же, как и Боб. Она застенчиво улыбнулась в ответ. Никому из присутствующих не стоило объяснять, чем уникален случай Катарины. Пасторальная картинка: невинная пастушка и ее жених! Смотреть противно.
Филип вернулся с алфавитной доской в руках и передал ее маме.
— Очень вовремя, — сказал Богдан брату. — Итак, кроме нас с Филипом и Давида в отеле «Бриллиантовый берег» нет людей, которые заселились бы, провели тут ночь, не подписав договор. Но Давида отличает не только это.
Теперь Богдан обращался лишь ко мне.
— Ты обладаешь колоссальной внутренней, духовной силой. Сразу почувствовал, что «Бриллиантовый берег» отличается от других мест; уловил, как «ломается» здесь время и пространство, как смыкаются временные пласты. Ты не просто временами видишь обитателей иного мира (это случается с чувствительными людьми), но можешь контактировать с ними, покидать собственное тело, перемещаться между реальностями. Способности будут развиваться, ведь тебе лишь семнадцать.
«Смогу выходить из тела по желанию, произвольно?» — подумал я.
— Господина впечатлила также и твоя храбрость. Испуганный, ты мужественно боролся со страхом, не имея возможности пожаловаться, поделиться с кем-то. Физические способности твои ограничены, Давид, но способности разума, воли, духа — мощны и безграничны.
— Да, мой сын таков, — сказала мама. — Повторяю вопрос: зачем он вам понадобился?
Богдан чуть заметно поморщился.
— А то вы не поняли! — сказал Филип. — Господин предлагает Давиду стать таким, как мы. Ловцом. Проводником. Господину нужен еще один, назовем это так, «Бриллиантовый берег».
— Расширение бизнеса, — фыркнул Боб.
Братья не прокомментировали его реплику.
— Госпожа Лазич, ваша семья богата. Если честно, денег куда больше, чем было у наших родителей. Сможете купить или построить отель, куда будут приезжать люди со всего света.
Я дал маме знак, что готов ответить, и она взялась за доску.
— Зачем мне продавать душу дьяволу? Я не расписывался, не соглашался служить ему. И не собираюсь. Я не завишу от него.
— Эх, молодость, — усмехнулся Филип, — ты категорична и опрометчива.
— Награда тебя устроит, поверь, — добавил Богдан.
— Награда? — спросила мама. Выражение ее лица было напряженным, сосредоточенным.
— Вдумайся, Давид, сможешь жить полнокровной, полноценной жизнью. Через пару месяцев встанешь на ноги, сможешь бегать, плавать в море, знакомиться с девушками, говорить! Только представь: больше никаких айтрекеров и алфавитных досок! Исцелишься и больше ничем не заболеешь. Сможешь, если пожелаешь, наказать тех, кто смеялся надо тобой, презирал, унижал и обижал тебя и твою маму. Я знаю, в твоем сердце есть ярость — и она справедлива! Ты можешь дать ей выход. Твой выбор не сделает тебя изгоем. Филип встретил Ольгу, я и Катарина нашли друг друга, у тебя тоже появится возлюбленная. Та, кому ты откроешь сердце, расскажешь правду, и она все поймет, образно говоря, встанет с тобой под одни знамена.
— Зачем вы притворяетесь понимающими, добрыми? Если не соглашусь, вы не отпустите нас с мамой, — сказал я. — Катарина уже ваша, она и рада. Боб обречен. — Мы с ним посмотрели друг на друга. — Прости, Боб. Если бы не я, ты жил бы себе и жил припеваючи.
Мамин голос дрожал, когда она произносила мои слова.
— Дружище, а ну-ка прекрати! — запротестовал Боб.
— Это правда.
— Лишь отчасти, — заметил Богдан. — Подпись Боба нельзя отозвать, я вам объяснил. Но вы двое уйдете. И тогда… — Бегич повернул голову, заглянув маме в лицо, и быстро, жестко произнес: — Давид, ты останешься до конца дней недвижимой колодой, а твоя мать умрет через пару месяцев. Сколько дают доктора, госпожа Лазич? Не напомните?
Мама выронила доску и бросилась ко мне. Что-то хрустнуло у нее под ногой: видно, она нечаянно наступила каблуком на доску, та треснула. Мама не обратила внимания, с плачем упала на колени возле моего кресла, обнимая, желая защитить от страшной правды. Она всегда защищала меня от всего на свете. Только есть вещи, против которых даже мамина любовь бессильна.
— Как вы смеете? Подонки! Вы оба! — кричала она. — Давид, не слушай! Все совсем не так!
Но мне и не нужно было слушать Богдана. Мама говорила неправду: все было именно так. И я знал это, только забыл.
Слова Богдана будто ударили кулаком по перегородке в моем мозгу. За той перегородкой таилась истина, которую мое сознание стремилось скрыть от меня, спрятать. Я говорил, что не помню многого из того, что вижу во время призрачных путешествий. Мне открывалось знание, но, возвратившись, я счастливо забывал обо всем.
Ледяной поток правды пролился на меня — разом, одномоментно, и я вспомнил,
Я знал, что за неотложные дела были у мамы, почему она отправила нас с Бобом к морю, а сама не поехала, хотя прежде мы не разлучались надолго. Знал про смертельный диагноз, приговор врачей, отпущенный маме срок и ее стремление обустроить мою дальнейшую жизнь.
Как вообще можно было забыть о таком?!
— Согласившись, ты не только станешь здоровым человеком, но и спасешь от смерти маму, — голос Филипа звучал по-кошачьи, вкрадчиво. — Разве не должен ты отблагодарить ее за годы самоотверженной преданности и любви? Да и Боб сможет остаться подле вас. Господин позволит! Он великодушен и щедр, награждает тех, кто верно ему служит.
— Ты, мама, Боб, — вторил брату Богдан. — Есть о чем поразмыслить, не так ли, Давид?
Мама медленно поднялась с колен, поправляя растрепавшиеся волосы. Больше не плакала, лишь всхлипывала тихонько. Доску с пола не подняла, поэтому у меня не было возможности поговорить с ней, ответить Бегичам. А может, доска не просто треснула, а развалилась на куски, стала непригодной — мне не было видно.