Альбина Горшина – Пустой протокол (страница 2)
И тут началось. Женщина орала так, что пена у рта буквально вылетала, слюна на подбородке. Обвинения в «фашизме», «издевательствах», «заговоре». Попытка схватить протокол, но стажёрка едва успела отодвинуть папку.
– Не подходи, – тихо сказал Михаил молодой стажерки, не глядя на неё. – Будет кричать, что мы её крутим.
Он нажал кнопку связи:
– Саня, скорую в 307 кабинет. И феназепам или какое-нибудь успокоительное.
Через семь минут женщина сидела на стуле, прижимая ко рту носовой платок, в глазах муть, движения вялые. Саня ушёл, бросив слова: «Часа два отлежится. Потом обратно в бой».
Лейтенант отвёл пацана, без наручников, но с сопровождением. Перед дверью тот вдруг остановился и оглянулся:
– А если он сдохнёт?
– Тогда не восемь лет.
– А …сколько?
– Статья 105. До 15. Но… – лейтенант посмотрел ему в глаза, – …на зоне для малолеток с такими, как ты, особое отношение. Не отсидишь, не выживешь.
Пацан кивнул. Не испугался. А запомнил. На улице лейтенант закурил. Стажёрка Марина вышла следом держала папку с делом, будто щит.
– Вы… всегда так? – Он затянулся. Выпустил дым вверх, туда где не было окон.
– Нет.
– А как?
– Раньше объяснял. Доказывал. Верил, что меня услышат. – Он стряхнул пепел. – А потом понял: Мамы не хотят знать. Сыновья, не могут остановиться. А мы просто должны не дать им сжечь всё заживо… пока не подошла очередь твоего дома.
Стажёрка молчала, смотря на лейтенанта Михаила, в непонимание. Впервые за день она улыбнулась, не по инструкции. А потому что поняла: это не начало службы. А лейтенант впервые заметил её прекрасную улыбку.
Марина.
Утром она надела ту же самую форму, которая как по мнению её родителей она сидела на ней великолепно. Она не была красоткой, просто обычной девушкой с голубыми глазами, пухлыми губами. Кабинет номер 307. Кофе в одноразовом стаканчике, она любит с молоком. Отчёт по «Андрюше» уже в архиве. Теперь новое дело: девочка, 13 лет. Конфликт в TikTok. Родители врачи, семья считается благополучной. Лейтенант протянул ей протокол.
– Девочку не пугай. Говори тихо. Но не ласково. – Сказал он, она кивнула.
– А если она заплачет? – Михаил посмотрел на неё. Впервые, не как на «новенькую», а как на потенциальную помеху.
– Запишешь в протокол: эмоциональный срыв, не влияет на достоверность показаний. – Паузу, она округлила глаза. – Плакать, её право. Верить слезам, твоя ошибка.
Допрос длился почти 52 минуты. Девочка не плакала. Сидела, скрестив ноги, рисовала на коленке кружочки ручкой. Говорила чётко: «Он сказал, что выложит видео. Я сказала не надо. Он засмеялся. Я достала нож».
Марина не дрогнула. Не спросила: А что было потом? Не стала уточнять: Ты жалеешь? Просто записала. «Подозреваемая не выражает раскаяния». К обеду ещё двое. Один молчал. Второй врал так убедительно, что сам начал верить. Она уже не проверяла, где правда, а где ложь. Она просто фиксировала версии. Как сортировщик на конвейере: годно / брак / на перепроверку.
В пять Михаил зашёл, поставил перед ней стакан с кофе. Это было мило с его стороны, но что-то её насторожило, его не уверенный взгляд. Будто он специально её проверяет на устойчивость.
– Спасибо. – Ответила она. – Но я люблю с молоком.
– Хорошо я запомнил. – ответил он, и забрал кофе себе. – Не пью на ночь кофе, но выливать жалко. Я старался.
Она с сожалением на него посмотрела, но ничего не ответила.
– Завтра слушание по делу Андрея. Приговор условный. Мамашка наняла адвоката, бывший прокурор Заболонский.
– Но ребенок же в реанимации… – она с ужасом вскакивает со своего места.
– Выжил. С сотрясением и трещиной височной кости. Через месяц в школу пойдет. – Он посмотрел на неё. Взгляд не мягкий, серьёзный. Она злится.
– Улыбнись. – Говорит он Марине, а у самого улыбка не спадает с губ. Она моргнула.
– Что?
– Улыбнись. Сейчас. Попробуй посмотреть всё под другим углом.
– Зачем? – Она попыталась улыбнуться. Губы её дрогнули. Получилось как то натянуто и неубедительно.
– Не для них, – сказал он. – Для себя. Чтобы мозг не забыл, улыбка это самое важное в нашей работе.
Она вышла в шесть, и направилась домой. Сначала села на автобус и смотрела в окно, мимо проносились улицы. Выйдя на своей остановке она зашла в магазин, купив бутылку воды, шоколад без орехов. И чипсы с поп корном. Дома оглушающая тишина. Не как уют. Не как отдых. Просто отсутствие требований. Приняв душ, она включила ноутбук. Выбрала фильм Титаник, не случайно. Не ради любви. Не ради Леонардо Ди Каприо, ради катастрофы. Ради того момента, когда гигант, построенный на вере в «непотопляемость», начинает тихо, неотвратимо уходить под воду – и все ещё продолжают играть в оркестре, пить шампанское, врать себе: «Ещё минута. Ещё одна». Она смотрела, как вода поднимается по коридорам. Как люди выбирают, прыгать или ждать. Как капитан идёт в рубку и закрывает за собой дверь. На экране, 2 200 человек. А в её голове лица: Андрюша который знал, что труба решит всё и стал этим пользоваться. Мать, которая решила, что любовь сильнее доказательств, и решила любым путем отмазать сыночка; девочка с ножом, которая перестала верить в слова. И вот, Марина уже смотрит финал, любимого фильма. Роза бросает алмаз в океан. И выключает звук за три секунды до этого. И до неё начинает доходить слова Михаила. И впервые она осознает что катастрофа не тогда, когда всё рушится. А когда ты уже чувствовал трещину – но не сказал вслух. Она закрыла ноутбук. Поставила его на край стола так, чтобы не упал. А пока одинокая тишина. И пустой стакан из-под чая. И улыбка, которую она потренировала перед зеркалом. Она никогда не покажет свою настоящую улыбку больше никому.
Глава 3
Михаил
Михаил Серов пришёл на заседание суда по делу того самого отморозка с чугунной трубой. Как всегда, у здания толпился народ: зеваки, родственники, пара адвокатов в поношенных пиджаках и конечно менты. Не по долгу, а по привычке: кто-то курил у фонаря, кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то обсуждал вчерашний выезд, будто футбол. Серов стоял у самого крыльца, прислонившись к колонне и курил, перебрасываясь короткими фразами с коллегами из районного:
– Слышал, у них сегодня ещё по делу Баранова слушания?
– Да там отложили. Прокурор в отпуске. Как всегда вовремя.
Он уже собирался выбросить сигарету, когда вдалеке, сквозь серую дымку утреннего тумана, заметил её. Напарницу. Марину. Она шла быстро, слегка сутулясь, будто пыталась стать незаметной. Как будто в этом здании можно было остаться незамеченным. На ней была та самая форма: без единой заломинки, пуговицы блестели, погоны сидели строго по линейке. Но лицо… Серов усмехнулся. На зрение он не жаловался, и издалека увидел, что помада размазана по щекам. Кофе что ли неудачно пила и так вытирала рот, выглядело очень забавно. Розовая полоса помады тянулась от уголка рта почти до скулы. Сейчас она пойдёт через двор полный ментов, Серов уже знал, что у неё будут спрашивать. Вот она подошла к первой группе и поздоровалась, нахмурилась, не поняла вопроса, не смотрела Тёмный рыцарь. Следующая группа, снова непонимание.– Мужики, подойдёт, молчите. – сказал он, и внимательно посмотрел на идущую Марину. Наконец совсем растерянная девчонка подошла к крыльцу, все затаили дыхание и Серов спросил.
– Чё ты такая серьёзная? – Все радостно заржали, а девчонка уже начала злиться.
– Это пранк такой? – Спросила она, краснея от злости. Лида Сазонова, капитан убойного отдела, смеясь, молча вытащила из нагрудного кармана маленькое зеркальце, такое что носят в компактных пудреницах – и, всё ещё смеясь, протянула его Марине. Та посмотрела. Медленно. Потом закрыла глаза.
– …Блин.
– Кофе пролила? – спросил Серов, уже серьёзно.
– Уронила кружку. Вытирала рукавом. Думала всё.
– А потом побежала, не глядя в зеркало. – Она кивнула.
Марина
Сегодня она чуть не опоздала. Не из-за будильника, он зазвонил в 6:00, как всегда. Всё пошло наперекосяк с того момента, как она налила себе кофе. Горячий, чёрный с двумя ложками сахара, и на автомате с молоком, хотя знала: сегодня нужна резкость. Чёткость во взгляде. Внутренний стержень, как говорил ей отец. А молоко делает вкус мягче. А она не могла позволить себе быть мягкой. Суд. Дело Андрея. Она стояла у плиты, одной рукой поправляя погон на плече, получалось все равно криво, второй держала кружку. Потом звонок в дверь. Пришёл курьер. Посылка от мамы: банка варенья и записка «Не забывай есть». Она улыбнулась. Поставила кружку на край стола. А та упала. Шлёпнулась боком, будто её кто-то толкнул. Кофе хлестнул на блузку тёплый, тёмной жидкостью, оставляя маленькое пятно на идеальной блузки.
– Чёрт! – Она схватила кухонные полотенце. Вытерла живот, грудь, подол. Потом руки. Она не видела, как это случилось. Наверное, пыталась удержать кружку локтем, а ладонь прошлась по лицу там, где ещё с утра легла помада. «Нюдовая роза», как написано на тюбике. Да ладно. Не так уж и страшно, подумала Марина. Всё равно в зале будут смотреть на папки, на судью, на подсудимого. Но не на мою блузку.
Двор суда. Она шла быстро, пятнадцать минут до начала. Время ещё есть. Но уже у ворот почувствовала: что-то не так. Первая группа у скамейки. Трое. Один в форме, двое в штатском, но с видом своих.