Альберто Васкес-Фигероа – Последний Туарег (страница 42)

Туарег признал, что, хотя это было далеко не идеальное решение, оно, по крайней мере, предлагало возможность отплатить виновной кровью за кровь невинных. Но в тот момент даже этого минимального утешения у него не было, поскольку грудь всё сильнее болела, а кровь он сплёвывал всё чаще.

До захода солнца оставалось ещё два часа, следы на песке выдавали его позицию, и самый неопытный стрелок мог бы сбить его с вершины любой из окружающих дюн.

Он в отчаянии обратился за помощью к ночи, но та не услышала его, потому что ни ночь, ни день никогда никого не слушали, ограничиваясь тем, что приходили в своё время. Поэтому, несмотря на то, что его планом не было начинать путь, пока звёзды не укажут дорогу, он решил, что в его нынешнем состоянии ему потребуется много времени, чтобы добраться до Эль-Салеба.

Как только жара начала спадать, он поднялся, издав громкий стон, о котором тут же пожалел, ведь у него не было права жаловаться. Он был туарегом, находился там, где должен был быть, и, если умрёт, то умрёт там, где должны умирать представители его рода.

Последним туарегом будет тот, чьи кости высохнут под солнцем пустыни, когда он будет пытаться сделать что-то на благо других; все остальные – просто люди, скрывающиеся за вуалью.

Это были двое мужчин, двое бедуинов, которые в темноте мало чем отличались от любого другого человека, будь он бедуином или нет, за исключением властного и почти презрительного тона одного из них. Тот, даже не поздоровавшись, что само по себе являлось серьёзным оскорблением, приказал:

– Соберите, что сможете, особенно воду, и в путь.

Они безропотно подчинились, ведь за это им и платили, и через несколько минут пятеро людей напоминали вьючных животных, за которыми следовало ещё одно животное. Несмотря на то что его нагрузили как осла, он не осмеливался протестовать, словно понимал, что в противном случае его бросят на растерзание гиенам.

Они двигались быстрым шагом почти два часа и, наконец, спустились по пологому склону вглубь карьера, вход в который был так искусно замаскирован, что днём никто бы не смог его обнаружить, даже пройдя на расстоянии менее десяти метров.

Те, кто привёл их туда, разрешили войти, открыв и закрыв плотную занавеску. Только тогда они смогли увидеть, что потолок был очень высоким, но помещение гораздо меньше того, что они оставили позади. Его освещали всего две масляные лампы.

В конце помещения виднелись фигуры шестерых перепуганных пленников, прикованных к стене. Напротив них сидел угрюмый юноша с автоматом и патронташем, полным гранат. По его вызывающему и презрительному взгляду было ясно, что, несмотря на то, что место пропахло мёртвыми собаками и едва было пригодно для дыхания, он чувствовал себя очень комфортно и глубоко гордился собой, а также своей миссией.

Оставив на полу всё, что они принесли, и получив приказ вернуться на следующую ночь, Омар аль-Кебир, Юсуф и мавританец поспешили уйти тем же путём, каким пришли. Теперь первым бежал осёл, который, судя по всему, спешил укрыться в глубокой галерее, где чувствовал себя намного безопаснее.

При входе на территорию раскопок мавританец, которому явно совсем не понравилось увиденное, но при этом не было никакого желания вступать в разговор, объявил, что собирается спать. Омар аль-Кебир выждал пару минут, прежде чем решился спросить:

– Что ты думаешь…?

– Французы никогда не отпустят Сад аль-Мани, то есть этим бедолагам отрубят головы.

– Ты видел радио…?

– У нас было такое же в Триполи.

– С этим аппаратом они могут связаться с любым уголком мира, если установят антенну на вершине дюны. Здесь оно не сработает.

Долгое время они молча наблюдали за мерцающими огнями коммерческого самолета, летящего на большой высоте, а когда он исчез, Юсуф произнес:

– Ненавижу фанатиков, но еще больше ненавижу похитителей.

– Они хорошо платят.

– Но платят только тогда, когда все идет по плану. А тут все катится к черту, потому что этот чертов мальчишка только и мечтает попасть в рай, унеся с собой на тот свет нескольких неверных.

– Говорят, что какой-то суданский имам обещает пять девственниц за каждого "казненного неверного во имя джихада".

– Пять девственниц за жизнь неверного…? – притворно удивился другой. – Не знал, что на гурий устроили скидки.

– Проблема в том, что пять девственниц остаются девственницами всего пять дней, а то и меньше, если поторопиться, – отметил с полным здравым смыслом и таким же отсутствием уважения Омар аль-Кебир. – И если они девственницы, то слишком молоды, а это неприятно, потому что у меня нет духа педофила, – решительно добавил он и заключил, совершенно убежденный в своих доводах: – Где римская проститутка, которая умеет хорошо делать "помпино", пусть убираются все гурии рая.

– Что такое "помпино"?

– Минет, только на элегантном итальянском.

– Ты точно многому научился в Риме… – признал с восхищением его бывший помощник. – Я не берусь судить, ведь я никогда не был ни с гуриями, ни с римскими проститутками, но подозреваю, что этот сумасшедший юнец так не думает, и я не хочу оказаться втянутым в этот беспорядок. То, что мы сделали с сеннауди, забудется, потому что, в конце концов, они были местными. А вот участие в казни полдюжины европейцев – совсем другое дело.

– И что мы можем сделать…? – спросил он, начавший дрожать, так как холод усиливался.

– Ты скажи, ведь ты у нас самый умный. Но я со своей стороны поклясться могу, хоть ты знаешь, как я не люблю этого делать: я не подниму на тебя руку и не попытаюсь тебя ограбить, пока все это не закончится.

– Это стоит благодарности, я клянусь тем же.

– Тогда…?

– Дай мне подумать, потому что если мы сбежим сейчас, нас будут преследовать не только туареги, армия или друзья сеннауди; нас будет преследовать и джихад, а для этих людей границы не существуют.

– Очевидно, мы ходим по миру, завоевывая друзей… – заметил с иронией тот, кто тоже дрожал, но, казалось, чувствовал себя комфортно, словно избавляясь от лишнего тепла. – Я всегда предполагал, что, став наемником, наживу врагов, но не в таком количестве.

– Кто-то сказал, что величие человека измеряется величием его врагов, но, думаю, речь шла о качестве, а не о количестве… – заметил Омар аль-Кебир. – В последнее время единственный достойный враг, которого мы имели, – это тот хитрый и дьявольский стрелок из эттебеля.

Он оперся на винтовку и почувствовал головокружение, но смог справиться с ним.

Первые метры казались ему адом, так как ноги будто действовали самостоятельно, заставляя его сосредотачиваться на том, чтобы идти, не сильно шатаясь.

Хотя он никогда не пил, он чувствовал себя так, как, по его мнению, должны чувствовать себя пьяные, поэтому вскоре его охватила почти непреодолимая потребность лечь и заранее принять поражение, как это в свое время сделал полковник Курбе.

С его физическим состоянием самым разумным было бы спрятаться, выждать несколько дней, дождаться, пока парашютисты высадятся на Эль-Салеб и уничтожат всех джихадистов, скрывающихся в раскопках, и надеяться, что его посчитают пропавшим и начнут искать.

Он почувствовал резкую боль в груди, снова сплюнул кровь и чуть было не послал все к черту. Но ему вспомнилось данное этим утром обещание, и он изо всех сил старался продолжать идти, пусть даже всего на несколько метров.

– Пообещай мне, что ты вернешься, потому что Сулим будет нуждаться в тебе. Ты его лучший друг, а теперь здесь больше нет Бабы, чтобы утешить его.

– Ты всегда будешь его лучшим утешением.

– Не говори ерунды… – укорила она его, как ребенка. – Мало утешения в том, что является причиной печали, особенно когда это уже под землей.

– Ты знаешь, я не выношу, когда ты говоришь так… – запротестовал он.

– А как мы еще можем говорить, если мое время истекает, и, возможно, это последний раз, когда мы разговариваем? – спросила она с горькой улыбкой. – В глубине этого сундука ты найдешь немного денег, которые я успела накопить за спиной у Сулима, который настаивал на том, чтобы пичкать меня таблетками, которые мне совсем не помогали… – невероятно, но чем ближе она была к смерти, тем больше сияла ее красота, словно с ухудшением ее органов вся внутренняя красота проступала на ее лице. – Я хочу, чтобы ты заставил его уехать из Кидаля, который стал проклятым городом из-за фанатизма, крови и ненависти.

– Не думаю, что он согласится, потому что знаю, что он захочет остаться рядом с тобой.

–Именно поэтому мне нужно, чтобы ты дала ему понять: если он останется в Кидале, то окажется лишь рядом с моим пеплом, а мой дух воссоединится с его в любом другом месте, которое он выберет, только не здесь… – Она сделала короткую паузу, внезапно и неожиданно изменив тон, добавив с определённой долей озорства: – Желательно в Париже…

Гасель Мугтар покинул спальню Галии Мендалы, понимая, что болезнь вскоре убьёт её. Но даже несмотря на это, она оставалась непобеждённой, сохраняя свою красоту, ум и даже мрачное чувство юмора.

Если женщина могла проявлять такую стойкость, он не мог позволить себе меньшего. Поэтому он заставил свои ноги перестать лениться, выполнить своё предназначение и как можно быстрее доставить его в Эль-Салеб.

Он увидел его незадолго до рассвета, преодолев одиннадцать часов пути как автомат, настолько измотанный и измученный, что чуть не упал, как это иногда случается с марафонцами, когда они видят финишную черту.