Альберто Васкес-Фигероа – Последний Туарег (страница 35)

С самого момента, как юноша подписывал почти неразборчивый контракт, он обязывался на двадцать лет связать себя со школой Масури, получая взамен обучение, завтрак, обед и обещание десяти процентов от того, что получит его хозяин в день, когда решит «продать» его.

В среднем, срок пребывания в клубе-школе не превышал шести месяцев – времени, необходимого тренеру, чтобы определить, обещает ли парень стать звездой, или же он «картошка», чья конечная судьба – работа в натроновых шахтах или как можно быстрее отправиться по «какао-маршруту».

Из-за столь ограниченных перспектив на будущее – надрываться, таская плиты натрона, или рисковать отрезать себе руку, открывая плоды какао, – парни выкладывались на поле до последней капли пота, особенно после того, как им показывали журналы, где были фотографии игроков с таким же скромным происхождением, наслаждающихся роскошными особняками, спортивными автомобилями и вниманием красивых девушек, которые гонялись за ними с трусиками в руках.

Африка становилась огромным поставщиком кадров для европейского футбола, и в некоторых из самых престижных клубов почти половина состава происходила с «чёрного континента». Однако часто все их усилия на поле приводили лишь к тому, что они переходили из рук в руки между командами третьего дивизиона и в итоге оказывались парковщиками машин в каком-нибудь захудалом городке.

Как и в любом бизнесе купли-продажи, рынок задавал правила, но годы показали, что инвестиции в будущих «гладиаторов» современности были намного более выгодными, чем вложения в фондовый рынок.

Мали видел рождение игроков калибра Кейта, Тиганы, Кануте или Диарра. И хотя до сих пор Мулай Масури не нашел настоящего бриллианта, который мог бы принести состояние, у него было полдюжины многообещающих талантов. Особенно выделялся высокий вратарь с рефлексами мангуста.

Он любил наблюдать, с какой ловкостью тот отражал пенальти, и занимался этим тем утром, когда на противоположной стороне поля что-то блеснуло на долю секунды. Почти сразу он почувствовал невыносимую боль в груди и даже не успел поднять руку к ране.

Именно вратарь, через два пенальти, заметил, что их президент мертв.

Сонго Бабангаси проснулся, как обычно, пошел в ванную, как обычно, прочитал свои молитвы, как обычно, и направился в столовую, чтобы позавтракать, как обычно. Но на этот раз он не столкнулся с привычной пожилой служанкой, а увидел перед собой последнего человека, с которым хотел бы встретиться в этом мире. Тот резко приказал:

– Садись!

Он подчинился по двум причинам: во-первых, сопротивление было бы бесполезным, так как незваный гость демонстративно держал оружие; во-вторых, его ноги так тряслись, что он бы упал, если бы не сел.

– Где Абуя? – спросил он слабым голосом.

– Кто-то предупредил его, что сегодня лучше не приходить.

Последовала долгая пауза. Имам не мог ничего сказать, а Кафер Тарак просто смотрел на него, как будто не мог поверить, что этот "человек Божий", которому он бы доверил свою жизнь, посмел осквернить священную церемонию свадьбы его дочери.

Пути Господни действительно казались ему неисповедимыми, но этот путь был настолько низким, извращенным и мерзким, что он отказывался верить, что Аллах мог бы иметь к этому какое-либо отношение. Это было дело самого Шайтана.

– Почему ты это сделал? – наконец спросил он.

– Меня заставили.

– Кто?

– Сад аль-Мани.

– Ты лжешь, потому что эта крыса из клоаки не знал так хорошо наших традиций. И я знаю, что именно ты организовал свадьбу с помощью Мулая, который, кстати, уже понес свое наказание.

– Ты его убил?

– Не я, но это не имеет значения. Если поторопишься, сможешь догнать его и отправиться вместе с ним в ад.

– Я никогда не попаду в ад, потому что Аллах понимает мою борьбу и благословляет её.

– Если ты снова скажешь такую ересь, я отправлю тебя туда досрочно, – предупредил его человек, явно готовый это сделать. – Так что отвечай коротко, потому что каждый правильный ответ подарит тебе еще несколько секунд жизни. Где египтянин?

– Какой египтянин?

– Стоматолог, который лечил Сада аль-Мани.

– Мертв.

– Я не спрашивал о его здоровье, я и так знал, что вы его убили. Я спрашиваю, где он похоронен.

– Где-то в пустыне, думаю. Люди Сада аль-Мани увезли его.

– Если они такие же беспомощные, как и в защите своего босса, его тело скоро всплывет из могилы, – иронично заметил караванщик, хотя он явно был не в настроении для шуток. Немного погодя, он спросил: – Как ты думаешь, что случилось с этим сумасшедшим канадцем?

– Не знаю… – ответил религиозный деятель, и, по всей видимости, говорил правду. – Клянусь, я не знаю, что произошло той ночью, будто земля поглотила фургон.

– Так и было, – спокойно ответил его противник. – Примерно так. И чтобы ты не ушел из этого мира в неведении, поясню: он мертв.

– Это я и предполагал.

Теперь уже можно было сказать, что Кафер Тарак наслаждался тем, что собирался сказать, потому что широко улыбнулся и добавил:

– Однако, поскольку очень немногие знают, что его больше нет среди нас, никто не удивится, если перед исчезновением он совершит чудовищное преступление, которое возмутит жителей Кидала.

Лицо Сонго Бабангаси побледнело с самого начала разговора, но теперь казалось, что даже его волосы начали седеть, как это иногда бывает в минуты невыносимого ужаса.

– Какое преступление? – пробормотал он, едва шевеля губами.

– То, которое сделает его имя и имена его последователей ненавистными на века, – сказал караванщик, доставая из кармана лист бумаги с изображением кленового листа, который он положил перед религиозным деятелем. – Узнаешь этот символ? – спросил он, и, когда тот не решился ответить, постучал по нему пальцем, добавив: – Это подпись, которую оставлял этот зверь, устраивая резню. И не говори мне, что ты этого не знал.

Имам не мог не кивнуть, хотя сил у него оставалось совсем немного.

– Ты знал, ты это позволял, и, думаю, даже аплодировал этому… – продолжил Кафер Тарак, в котором смешивались негодование и отчаяние перед сложной ситуацией. – Как ты мог смотреть в глаза детям, которые целовали твою руку, зная, что, возможно, завтра их разорвёт на части такой зверь?

– Победа истинной веры требует жертв.

– Только если жертвами становятся другие…

– Я готов умереть за свои убеждения.

– Ну что ж, наконец-то… – иронично ответил собеседник. – С ногой в могиле ты стремишься стать мучеником, и я гарантирую, что ты им станешь. Но не во славу того, во что ты веришь – экстремистского ислама выродков вроде Сада аль-Мани, а во славу того, во что ты не веришь – мирного и милосердного ислама, который проповедовал Мухаммед.

Теперь уже дрожало всё тело имама, потому что его разум отказывался принять то, что он начал подозревать.

– Я не понимаю… – пробормотал он. – Что ты собираешься сделать?

– Это очевидно, старый друг, которому я так доверял. Прежде чем исчезнуть окончательно, так чтобы никто никогда не узнал, в каком углу ада он скрывается, твой обожаемый Сад аль-Мани хладнокровно убьет марабута, которого все любили за его скромность, доброту и многочисленные жертвы ради беднейших… – караванщик сделал театральную паузу, прежде чем задать вопрос: – Представляешь, кто станет его последней жертвой?

– Это невозможно!

– Еще как возможно. Его последняя известная жертва – всеми любимый и никогда не достаточно восхваленный имам Баба Бабангаси. И чтобы добавить насмешки к своему злодейству, он посмеет оставить свою подпись на теле того, кого похоронят как святого, к чьей могиле будут приходить молиться все, кто ненавидит насилие и любит мир… – на этот раз Кафир не смог скрыть искреннего удовлетворения, заканчивая свою речь: – Разве это не ироничное противоречие? Тебя запомнят не за то, кем ты являешься, а за то, кем ты не являешься. Хотя, полагаю, лучше, чтобы паломники преклонялись перед ложным святым, чем перед настоящим демоном.

Религиозный лидер выглядел погруженным в свои мысли, словно он уже находился «в том другом мире», куда его отправят с минуты на минуту. Невозможно было понять, тяготила ли его лишь близость неминуемого конца или же к этому добавлялась мысль, что он станет символом всего, что презирал.

Годы, проведенные в подавлении своих слов, ласке детей и посещении лагерей беженцев, где он держал за руки зловонных больных и истощенных умирающих, которые могли заразить его своими ужасными болезнями, вот-вот превратятся в растрату усилий впустую. Особенно обидно, что накануне ночью он лег спать с уверенностью, что стал преемником Сада аль-Мани и достойным посредником для переговоров с «Братьями-мусульманами».

Это, без сомнения, была жестокая насмешка судьбы, и он отказывался верить, что его исчезновение может нанести непоправимый вред делу, которому он посвятил свою жизнь. Его существование превратится в фарс, который будет длиться веками, ведь поколения бедуинов будут приходить на могилу святого, который, как считалось, подавал пример мирного сосуществования и любви к ближнему.

Он вновь покачал головой, «словно превратился в механическую куклу, единственное умение которой – отрицать», неспособный придумать ни одной мысли, кроме отказа принять несправедливое наказание небес.

Кафир Тарак, в свою очередь, казалось, вел внутреннюю борьбу. С одной стороны, он наслаждался местью тому, кто так позорно оскорбил его. С другой – его отвращала необходимость нажать на курок.