Альберто Васкес-Фигероа – Ирина Догонович (страница 6)

– Я слышала об этой работе, но не думала, что за этим стоит Церковь.

– И не стоит! – поспешил пояснить он. – Не в том смысле, в каком мы привыкли: с помпой, парадами и бессмысленными тратами. Прежде чем посылать библии – надо учить читать. Прежде чем говорить о рае – нужно сделать так, чтобы туда не хотелось попадать как можно дольше. Я плохой кардинал, но отличный администратор. Мне нужны не дворцы, а школы, университеты, больницы и заводы, чтобы доказать: христианство живо и может дать людям лучшее будущее, чем то, что обещают имамы.

–Звучит как безумная утопия, – быстро ответила девушка. – И простите, что я так скептически настроена.– Две тысячи лет назад безумной утопией казалось и то, что сын плотника провозгласил равенство между людьми, призывая любить друг друга и не принимать рабство. Но именно благодаря тому, что дюжина оборванцев поверила в эту мечту, мы смогли дойти до сегодняшнего дня. Тем не менее, нельзя забывать, что практически все державы, поработившие этот континент – будь то Англия, Франция, Германия, Бельгия, Португалия, Испания или Италия – исповедуют христианство. А это значит, что мы оставили слишком глубокие раны, которые нельзя исцелить пустыми словами проповедей, только реальными и действенными социальными делами.

Глава 4

За ней приехали ночью, прооперировали тоже ночью и вернули в то же самое место спустя две недели – опять ночью. Несколько дней тусклое зеркало в спальне отражало лицо с синяками и искажёнными чертами, которое постепенно, к её ужасу, превращалось в лицо незнакомки.

Но оно было прекрасным.

Да, несомненно, прекрасным!

Спокойное, гармоничное, с большими зелёно-голубыми глазами, которые, казалось, стали ещё больше и ярче, заняв своё место по обе стороны совершенного носа, под которым слегка подправленные, полные губы дополняли безукоризненный облик. Работа была выполнена на высочайшем уровне, и, возможно, её автору было больно оттого, что он не сможет похвастаться своим мастерством перед будущими пациентами.

А может, он даже сам так и не увидел результат своего кропотливого художественного труда, потому что монсеньор Валерио Кавальканти проявил такую осторожность, что не позволил никому – даже себе – узнать, как выглядела умершая Ирина Догонович в своей новой жизни.

Он попросил её лично сделать фотографии для новых документов, когда лицо будет готово к показу, чтобы некий анонимный чиновник прикрепил их к трём безымянным паспортам трёх разных стран, а другой, столь же безымянный, снабдил их именами и поддельными печатями. Кардинал вновь доказал, что может быть грешником, полным недостатков, но организатором – с массой достоинств.

Однажды утром, спустя почти восемь месяцев после первого прибытия в дом, Ирина Догонович обнаружила вместе с хозяевами фермы – сдержанной и молчаливой супружеской парой, открывавшей рты только за столом – что в амбаре ночью припарковали блестящий автомобиль, в багажнике которого лежал чемодан с тем, что могло ей понадобиться для начала новой жизни.

Через три дня, незадолго до рассвета, она уехала, и первые лучи света застали её среди потока машин на шоссе, ведущем на север. Она ехала, не останавливаясь, кроме как на заправках и чтобы поесть, пока не оказалась в безопасности – на французской земле.

Один только факт, что она слышала другую речь и видела другие формы погон и мундиров, позволил ей впервые глубоко вдохнуть, как будто она завершила опасную гонку и сбросила с плеч огромный груз. Последние месяцы она жила в постоянном страхе, что негодяи, замучившие и убившие Паолу Акарди, внезапно появятся у неё за спиной.

В Ницце она остановилась в милом и уютном отеле, на следующий день собрала немногочисленные вещи, оставила машину на общественной парковке и села на поезд в Париж. Однако, прибыв в Лион, сошла в последний момент, чтобы затеряться в толпе – и только тогда почувствовала себя по-настоящему в безопасности, осознав, кто она такая.

Никто.

Паника уступила место пустоте, и эта пустота постепенно начала заполняться осознанием неоспоримого факта: она – женщина, разорвавшая все мосты с теми, кого любила, и даже с самой собой.

С того момента, как она покинула озеро Бачано, и до самой границы не проходило и пяти минут, чтобы она не взглянула в зеркало заднего вида – не только чтобы убедиться, что её никто не преследует, но и чтобы понять, действительно ли за рулём сидит Ирина Догонович. К счастью, в этом маленьком зеркале она видела лишь глаза – те же самые глаза, в которых всё ещё отражалась её прежняя жизнь. Но когда она вошла в лифт в отеле Ниццы, отражение в зеркале поразило её: незнакомка, на которую с вожделением поглядывал грузчик, переносящий её чемодан, заглядывая ей в вырез.

Никогда раньше на неё так не смотрели. Она и сама не могла понять – нравится ей это или оскорбляет, и не могла определить, на кого именно смотрит. Раздеваясь, она пришла к выводу, что грудь, которой восхищался носильщик, всегда была совершенна, и хирург не нашёл нужным её трогать. Но, похоже, одной лишь смены «обёртки» оказалось достаточно, чтобы она стала ещё красивее и даже объёмнее.

В Лионе у неё наконец появилось время подумать о будущем и попытаться забыть прошлое, к которому она не могла и не хотела возвращаться. Теперь она была привлекательной молодой женщиной, с крупными суммами на номерах счетов в офшорных банках. Единственной её обязанностью было каждую неделю – по понедельникам – звонить по определённому номеру в Риме и узнавать, не требуются ли её услуги.

Хотя она знала, что никогда не забудет имён, дат и цифр, она дважды в неделю садилась писать одну-единственную страницу отчёта о Hungriegerwolfe, перечитывала её снова и снова – и сжигала. Она всегда подражала почерку монсеньора Кавальканти, и с таким упорством, что его каллиграфия постепенно становилась её собственной. Она решила, что Ирина Догонович должна исчезнуть даже в таком, казалось бы, незначительном аспекте.

Их последняя беседа с дон Валерио на берегу озера окончательно убедила её в том, что она обязана не только сменить внешность и личность, но и посвятить все силы раскрытию тайны, скрытой в этом странном слове, и понять, почему так много невинных людей погибли или исчезли. Эти исчезнувшие становились её семьёй, несмотря на то что, возможно, настоящая их семья уже не помнила о них.

Часто она думала, что глупо так переживать из-за горстки незнакомцев, ведь война унесла миллионы жизней, о которых никто не вспомнит. Но в такие моменты она говорила себе, что те, кто был связан с Hungriegerwolfe, не должны быть забыты. Быть может, где-то в далёком уголке мира кто-то из них ещё жив – и сможет рассказать, что же произошло.

Чтобы это выяснить, ей нужно было собрать огромное количество информации. И после долгих размышлений она пришла к выводу, что лучше всего для этого подойдёт страна великих секретов и нейтралитета – Швейцария.

Во время войны Женева стала ключевым городом, местом встречи шпионов и дипломатов из враждующих лагерей и хранилищем несметных богатств, нажитых на войне и спрятанных в банковских подземельях.

Но, поняв, что постоянное проживание в Женеве может привлечь к ней внимание, она решила снять симпатичный домик по ту сторону границы – в очаровательном городке Дивон-ле-Бен, известном с римских времён своими целебными водами. Там никого не удивило бы, что женщина, нуждающаяся в фторе, кальции и магнии, решила остаться навсегда.

Пятиминутной прогулки было достаточно, чтобы оказаться в Швейцарии, а в те дни, когда она чувствовала в себе силы, она преодолевала двадцать километров до Женевы на велосипеде.

В Дивоне также было красивое казино с отличной кухней, где она пару раз в неделю ужинала и развлекалась игрой в баккара, что иногда приносило ей небольшие выигрыши.

Обстановка была приятной, а в пятницу и субботу – даже по-настоящему роскошной: поскольку в Швейцарии азартные игры были запрещены, богачи со всех берегов озера приезжали туда, чтобы поставить огромные суммы, зачастую в компании элегантных дам или ярких девушек-сопровождающих, усыпанных драгоценностями с головы до ног.

Она превратила свою жизнь в рутину: по вторникам и четвергам – посещение курорта (не потому, что ей действительно нужны были воды, но это оправдывало её постоянное пребывание в Дивоне), по понедельникам и средам – поездки в Женеву, иногда на велосипеде, иногда – на скромном подержанном белом «Рено». Всё остальное время она посвящала изучению всего, что было написано о Второй мировой войне, а также совершенствованию языков, которыми ещё не владела в совершенстве, особенно русского. Несколько часов в неделю она уделяла также мнемотехнике и тренировкам по скорочтению. Для любой другой женщины, не достигшей двадцати пяти лет, подобный образ жизни – монотонный, без других стимулов, кроме изучения языков и накопления информации, как откармливают гуся – показался бы невыносимым. Но, как ни странно, Ирина Догонович впервые в жизни чувствовала себя счастливой и состоявшейся.

Предсказуемая травма, которой мог бы обернуться резкий поворот в её внешности, образе жизни и личности, оказалась смягчённой осознанием того, что всё, что она потеряла – за исключением ежедневного общения с матерью и братьями, – было значительно менее ценно по сравнению с тем, что она приобрела, особенно если учесть, что теперь у неё появилась цель в жизни, которой прежде никогда не было.