Альберт Цессарский – Испытание: Повесть об учителе и ученике (страница 6)
— Юра, я уйду! — зашептал он в панике.
— Не дури! — строго сказал Юра.— Теперь белыми играю я. Проверим несколько вариантов.
— Какие варианты? Я же ничего не знаю.
— Неважно. Будешь ходить по записи.— Юра положил перед ним листок с записями ходов.— Вариант первый. Двигаю пешку с2—с4. Ты?
— Слушай, а почему тут записан ход слоном, когда он в стороне?
— Не рассуждай, а ходи, как записано. Ну? — Юра ответил ходом ферзя.
— Не правильно! — обрадовался Саша.— У тебя ход конем.
— Не подсказывай! — рассердился Юра.— Если ошибусь, скажи «ошибка!», и все. Понял? Никаких подсказок.
Саша ничего не понял, но почувствовал себя виноватым и низко опустил голову. Юра двинул коня, и странная игра продолжалась.
Когда противник задумывался, Саша начинал про себя браниться: и чего он согласился поехать? Сейчас ребята уже вышли во двор... А он? Размазня! Слабак! Растаял! Как же, при всех знаменитый вундеркинд со знаком качества просит о помощи балбеса Шубина! «У-у, холуй несчастный!» — обзывал себя мысленно Саша, тем не менее старательно двигал фигуры, не понимая, почему и ради чего, изнемогая в тоске.
— Куда, куда лезешь? Опилки в голове, слушай!..— закричал кто-то над ним хриплым голосом, с сильным акцентом.
Саша в страхе поднял голову. Увидел над собой бешеные, навыкате глаза, в красных прожилках большой нос.
— Тут так записано...— дрожащим голосом проговорил Саша.
— Записано! А сам не видишь? Не на меня, на доску смотри!
Саша взглянул на доску и вдруг ясно увидел всю позицию. И как в воду:
— Я бы пошел слоном.
— Ну? — торопил его разгневанный гном.— Ну? Зачем?
— Угрожаю ладье.
— Да? Ой, как страшно! И дальше?
— Он уйдет ладьей. Тогда пешку вперед, чтоб король мог...
— Кто уйдет? Дурак уйдет! — Старик даже захрипел от возмущения.— Отдаст тебе ладью, отдаст! Придется брать, придется! И тогда куда твой король? А? — Он перехватил узловатыми, скрюченными пальцами одну за другой несколько фигур, и король черных оказался в ловушке.— Кришка, слушай, а? — И вдруг расплылся в широченной улыбке.— Красиво?
Комбинация с жертвой ладьи была действительно так неожиданна и, как казалось Саше, непредсказуема, что он только глубоко вздохнул.
— Понравилось! — удовлетворенно сказал гном.— Ты думаешь на два хода вперед, а надо на пять! Слушай, Георгий, откуда этот мальчик?
Юра объяснил.
— Он пришел учиться?
— Да нет, просто помочь мне...
— Он твой друг?
— Да, он мой друг,— с легкой запинкой ответил Юра.
— А заставляешь по бумажке играть!
— Но он еще не умеет...— Юра почему-то покраснел.
— Ага, играть глазами, руками, без головы! Слушай, не очень по-дружески, Георгий. Ему же не интересно.
— Нет, что вы! — Саша испугался за Юру.— Мне интересно.
— Да? — Гном с удивлением поглядел на него, и мохнатые брови его поползли вверх.— Слушай, у тебя же глаза живые, а соображать не хочешь, да?
— Но я не собираюсь стать шахматистом...
— А ты думаешь, я тут шахматных чемпионов готовлю? Ты думаешь, я из них эвеем делаю, да? — Он вдруг больно постучал по Сашиному лбу согнутым пальцем.— Я из этой тыквы опилки вытряхиваю и мозги закладываю — вот и все! А чемпионов делать не умею, слушай, и не хочу! Ну, продолжай играть с куклой, Георгий!
Сердитый старик отошел к другому столику и оттуда тотчас же донеслось: «Опилки в голове, да?»
Саша не понял, что произошло, но Юра явно расстроился.
— Не обращай внимания,— проговорил он смущенно,— Григорий Назарович добрый, но с закидонами... Причем тут «кукла»? Ты мне очень помогаешь.
— Чем же? Ты бы и сам мог: ходить за себя и за меня, прикрыть листок с записями...
— Нет, это не то! — сказал Юра.— Мне живой противник нужен. Чтобы я с ним сражался. Чтобы я его побеждал! Чтобы видел его огорченное лицо...— Юрины глаза засияли.— Шахматы — это борьба, драка, война... Мужское дело!
— Война! — Саша с уважением смотрел на Юру.— Вот не думал...
— А как же! Военная игра. И фигуры — индийское войско: шах, визирь, боевые слоны, боевые ладьи, всадники на лошадях, пехота...
— Здорово! — восхитился Саша.— Но чтоб настоящая война, нужно и мне наступать. Драка так драка!
— Пожалуй, ты прав,— задумчиво проговорил Юра.— Дам тебе учебник, вникай помаленьку.
— А Григорий Назарович не прогонит?
— Ты ему понравился. Он только так говорит: не нужны чемпионы. Из нашей школы три чемпиона вышли, и он гордится. И эти все — за столиками, каждый туда рвется.
— И ты?
— Ну я...— Юра загадочно улыбнулся.— У меня другие планы... А тебе неплохо бы — в чемпионы!
— Тебе хотелось бы, чтоб я стал чемпионом?
— Конечно. Очень было бы полезно...
Григорий Назарович подошел к демонстрационной доске, постучал указкой в пол.
— Даю задание! Записывайте...
Когда Саша через два часа вышел из Дома пионеров, улица перед входом была запружена народом, вспыхивали блицы, стрекотали камеры, к нему тянулись руки с открытками. Учитель географии заискивающе кланялся ему и, тоже протягивая тетрадку, бормотал: «Автограф, пожалуйста, на память о моем бывшем ученике...»
7.
Андрей Андреевич Лаптев — странный человек! Так говорили о нем учителя и учительницы заглазно. В этом было не осуждение, а недоумение. Поначалу его невысокая, плотная фигура в мешковатом костюме приводила на ум прозвища вроде Винни-Пуха, Пиквика, даже Тюфяка. И его приняли в учительском женском коллективе как милого чудака. Он был среди учителей четвертым мужчиной и первым холостяком, к тому же молодым... Но вскоре выяснилось, что он не так прост, как казалось. Так, он категорически отказывался от всевозможных общественных поручений, не имевших отношения к его предмету — к литературе. Вначале всех это бесило: другие постоянно ездили на какие-то сборы, семинары, совещания, на которых нужно было отмечаться и отсиживать во избежание нареканий. Но потом с этим смирились, тем более что он был хорошим предметником. Он не считался с личным временем, почти ежедневно задерживался после уроков, чтобы кого-то проконсультировать, позаниматься с отстающими, провести заседание организованного им литературного кружка. Было ясно, что дома его никто не ждет...
Недавно, на одном из педсоветов, он проявил свой характер в полной мере. Обсуждали перестановки в расписании. Как обычно, заменяли уроки заболевших, и завуч комбинировала, уговаривала, упрашивала, приказывала... Каторжная работа! И вдруг, когда дошло до перестановки уроков литературы, Лаптев, сидевший до тех пор совершенно отрешенно, поднял голову и, тараща свои близорукие глаза, закричал на всю учительскую:
— Черта лысого!
У завуча от удивления рот как раскрылся, так и остался. Все уставились на Лаптева, как на привидение.
— Андрей Андреевич! — наконец проговорила, задыхаясь, шокированная завуч и сняла очки.— Что за тон! Что за лексика!
Лаптев ни чуточки не смутился:
— Лексика по Далю. А насчет тона, так я не позволю ломать мой график!
— Андрей Андреевич,— завуч стала нервно протирать очки,— не упрямьтесь, я не съедаю ваши часы, я только переношу на другой день... на следующий день...
— Ни на день, ни на час! Лаптев встал, лицо его сделалось свирепым — он выдвинул нижнюю челюсть, будто изготовился укусить.— А вы как думали? Физкультуру не трогай! Обществоведение — придумали же словечко! — ни боже мой! Математика...— Он обернулся к Анне Семеновне, поднял руки.— Фетиш! Идол! Новая религия! — И снова к завучу.— На другой день! А мы строфы Онегина читаем; мне нужно, чтоб к следующему чтению последняя, предыдущая строчка звучала у них в ушах. Звучала!
— Мистика! — сказала завуч.— Содержание они должны помнить! Я давно хотела вам сказать, Андрей Андреевич, вы недопустимо отклоняетесь не только от программы — тут хоть вам теперь дана определенная свобода,— но и от принятых методов. А уж ваши общественные оценки, извините, ни в какие рамки...
— Что, что?! — Лаптев выбежал из-за стола и подбежал к завучу. Она в испуге поднялась и оказалась чуть ли не на две головы выше Лаптева.— А это вам известно, уважаемая? — Он внезапно охрип.— Есть сила благодатная в созвучье слов живых... Созвучье! — Он сипел, задирая голову, и это уже было жалко и смешно, особенно в сочетании с лермонтовской «Молитвой».