Альберт Цессарский – Испытание: Повесть об учителе и ученике (страница 22)

— Видеть и размышлять. И больше ничему. Поймите меня, Анна Семеновна, учитель не имеет права лепить человека по образу и подобию своему, он не бог! Как бы я посмел? Нет, нет, я не хочу, чтобы они были похожи на меня, я плохой человек!

Он побледнел снова, как тогда на репетиции, и Анне Семеновне снова стало его жаль.

— Успокойтесь, Андрей Андреич, никакой вы не плохой... Садитесь, выпейте-ка еще чаю... Ой, остыл. Сейчас подогрею.

Когда она вернулась из кухни, он сидел на подлокотнике кресла и что-то быстро писал на клочке бумаги на колене. При виде Анны Семеновны смутился и воровато спрятал бумагу в карман.

— Вы хороший человек,— сказала Анна Семеновна, протягивая ему чашку,— но с крайностями, как говорит наш директор. И на себя наговариваете. Другие могут и поверить! — Она лукаво усмехнулась.

— Плохой!— убежденно сказал он.— Один из величайших моих недостатков, непростительный для учителя,— я не разбираюсь в людях. Я постоянно в них ошибаюсь. Значит, я просто-напросто глуп!

— Ну уж! — протянула Анна Семеновна с некоторой долей удовлетворения.

— И женился я глупо,— проговорил он, глядя в чашку.— Она была чужда мне во всем. Ей требовалась постоянная смена... не впечатлений даже, а обстоятельств жизни... Многим интересовалась, но всякий раз ненадолго. Вместе учились в институте, но в школу она не пошла — преподавать, каждый год повторять одно и то же было сверх ее сил. Пошла в какой-то трест, не по специальности, потом в газету, корреспондентом, потом на радио, опять в трест... Всюду ей быстро приедалось. Надоел и я.

— Где она теперь? — тихо спросила Анна Семеновна.

— Не знаю. Мы так и не развелись... официально. Она отнеслась к этому легкомысленно. Или по доброте своей беспорядочной... А вдруг, говорит, я захочу вернуться? — Он улыбнулся, кашлянул, засмотрелся на чаинки, кружившиеся в чашке.

Анна Семеновна подумала, что он все еще любит ту женщину. Чудак! Будь она на его месте, да на ее бы характер... С глаз долой, из сердца вон! Чтобы подняться выше, нужно сбросить балласт. И вдруг впервые поняла: да он неудачник. Вот в чем дело! Из племени Неудачников. И натура, и психология, и судьба Вечного Неудачника.

И сразу сделалось легко на душе. Со всеми своими «завиральными идеями» он не нужен, навсегда останется в этой захолустной рядовой школе — провинциальный учитель словесности. И впервые наконец за последние дни ощутила ту уверенность в себе, в своей правоте, которая так нужна ей сейчас.

— Теперь поговорим о литературе и математике! — сказал Лаптев, встрепенувшись.

Анна Семеновна почувствовала, что изнемогла.

— Голубчик, Андрей Андреич, в другой раз.

Он понял, стал торопливо прощаться. Закрыв за ним входную дверь, она вернулась в комнату, сладко зевнула, потягиваясь, взглянула на часы. Второй час ночи! И вдруг сообразила: трамваи не ходят, добираться ему на другой конец города, на такси денег у него нет... Она схватила сумочку и бросилась вниз, к подъезду.

Фонарь у дома не горел, и была кромешная тьма. Все вокруг глухо спало. Лишь далеко поскрипывал снег под чьими-то шагами. Крикнуть в темноту, наобум — разбудить весь дом! Она вернулась. И долго потом не могла уснуть — все чудились там, в заоконной тьме, шаги, скрипящий снег.

29.

Саша сидит в коридоре на подоконнике, напротив двери, за которой идет репетиция сцены у фонтана. Он дожидается Юры и вот уже больше часа в который раз повторяет про себя монолог Сальери. Оказывается, помнит все, от слова и до слова! «Все говорят: нет правды на земле. Но правды нет — и выше». Что это значит нет справедливости? Ну и слабак этот Сальери. Впрочем, Саша и сам когда-то так думал. Когда учителя списали его со счета и ставили кол, не спрашивая. Когда-то, до этой дружбы с Юрой... Ладно, у Саши тогда еще не было жизненного опыта, но Сальери-то все на свете познал, имеет такого друга, как Моцарт... Все дело в том, что он завистник. Когда человек завидует, он способен на любую подлость. А раз способен он, значит, и другие... Значит, каждый стремится обойти другого. И тогда — нет справедливости!.. Однако долго же они там торчат у фонтана! Интересно, о чем с ними беседует Лаптев? Юра никогда не рассказывает. Конечно, это по правилам: Лаптев запретил рассказывать. Но все же неприятно, что у Юры появился уголок, куда Саше нет хода. Не по-дружески! Тем более интерес у Саши чисто литературный — прочитал сцену и ничего особенного в ней не увидел. Честно говоря, сцена ему вообще не понравилась. Не верится, что Дмитрий по-настоящему любит полячку. Слова он говорит какие-то... не от души... А она его разве любит? Что чувствует к нему Таня? Неужели ее привлекает то, что он такой знаменитый, что все им восхищаются? Или же она полюбила в нем его душу? Юра там, с ней, все видит и знает, а Саша здесь, за дверью, терзается догадками... Саша не заметил, как с Дмитрия и Марины перешел на Юру и Таню. Все для него слилось воедино, и он испытал к другу такое острое чувство... зависти! Да, да, зависти! Он завистник! В нем сидит эта мерзость? Стал припоминать. Был горький осадок оттого, что Юра больше ни разу не позвал на шахматную секцию, а он ведь научился кое-чему и теперь не так быстро проигрывает Юре. Неужели этот горький осадок — зависть? Или, к примеру, раздражение, которое вызывает вездесущая Юрина популярность, то, что Анна Семеновна пихает Юру во все комитеты и комиссии; раздражение он приписывал досаде: отнимают минуты их дружбы — и это раздражение зависть? И то, что сейчас не он, а Юра там с Таней у фонтана — тоже зависть? Что ж, если Юра — живой Моцарт, почему бы Саше не быть живым Сальери? Вот это номер: Моцарт и Сальери конца двадцатого века! Остается только напялить костюмы из того костюмерного склепа... Что такое? Он снова там, среди безмолвных призраков прошлого, и снова он ощутил на губах короткий, как молния, поцелуй... Нет, зависти у него в душе не будет! Да ее и нет. Если ему хочется в чем-то догнать Юру, то совсем не для того, чтобы обойти. Чтобы сравняться. Быть достойным его. Иначе ведь и потерять можно. Надоест он Юре... Сколько можно тянуть зайца за уши?! И то, что ценят его меньше, чем Юру,— справедливо! «Наконец я слышу речь не мальчика, но мужа». Здорово, если он и вправду станет Таниным мужем. Года через два-три... И будет Саша приходить к ним в гости, старый друг, приносить игрушки их детям, как в кино... Обхохочешься!

Дверь распахивается, Таня и Юра выходят в коридор — раскраснелись, глаза блестят. Таня пристально смотрит на Сашу и говорит, странно растягивая слова:

— Царевич, ты был прав.

Юра самодовольно усмехается:

— А ты сомневалась.

— Не думала, что рабы обожают рабство!

— Значит, американка моя! При свидетелях.

— Твоя! — говорит Таня и вдруг с силой щелкает Юру по лбу.

— За что?

— Щелкан тебе в залог! — Илонина уносится, как вихрь.

— Ну, сумасшедшая...— Юра озадаченно трет лоб.— Пошли!

Всю дорогу домой они идут молча.

30.

Весна в школе ощущается во всем. Малыши на переменах ходят вверх ногами. Раздевалка завалена забытыми сумками, шарфами и шапками. Становится шумнее на уроках. То и дело измученные за год учителя срываются на крик: не вертись! не болтай! не хулигань! В школьной библиотеке очередь за программной литературой — экзамены на носу.

Отгремели первые майские грозы, близится, близится Пушкинская ночь!

Мысль эта пришла Лаптеву давно, он как-то вскользь упомянул о ней в разговоре с Анной Семеновной и посчитал, что официальность соблюдена. Анна Семеновна не придала разговору значения, забыла. Но Лаптев помнил. Съездил в лесничество — ему выделили поляну для костра, поручили леснику заготовить дрова и хворост. Пришлось, конечно, из своего кармана заплатить и за дрова, и за труды леснику.

Поляна оказалась прелестной — в окружении зазеленевших столетних берез, с замшелыми пнями, с вылезающими сквозь пожухлую траву задорными перышками молодой зелени. Земля отходила, источала аромат сырой свежести. Лаптев впервые за год очутился на природе, всем своим существом впивал краски и запахи весны, и что-то оттаивало и в его сердце. Да, здесь может, здесь непременно должно произойти таинство приобщения...

Договорился с лесником, что тот встретит их на станции и проводит сюда — одни, в темноте, они собьются с дороги.

Лаптев побаивался, что Анна Семеновна захочет участвовать,— она могла смутить ребят или, того хуже, создать туристически-бодряческую атмосферу. Но эта угроза отпала: Анна Семеновна охрипла и директриса заставила ее взять больничный: «Чтоб к понедельнику голос —- как у Аллы Пугачевой!» Долгожданное совещание должно было открыться в понедельник в час дня.

В пятницу, за два дня до совещания, Лаптев зазвал в учительскую Шубина и вручил ему для раздачи в классе стопку написанных от руки и под копирку записок к родителям: «Уважаемые родители! Генеральная репетиция Пушкинского праздника состоится в ночь с субботы на воскресенье за городом. Всем участникам одеться потеплее, предварительно поужинать, взять с собой два бутерброда и бутылку минеральной воды. Сбор в 10 вечера на вокзале. Возвращение с первой электричкой в 6 утра. Преподаватель русского языка и литературы А. А. Лаптев».

В субботу кое-кто из обеспокоенных родителей звонил в школу. Но директрисы весь день не было — она выполняла какие-то поручения в связи с предстоящим совещанием. В ее отсутствие никто и никаких разъяснений родителям дать не смел, да и не мог.