Альберт Цессарский – Испытание: Повесть об учителе и ученике (страница 16)
Саша не хочет сказать ничего плохого, Толик действительно длинный и тощий. Но Таня реагирует молниеносно. Оборачивается к нему, щурит глаза, кусает губы:
— Ваша месть ничтожна!
— Месть? Какая месть?
— Вы сговорились, нарочно подсунули его, вы мстите мне!
Саша не понимает: почему месть, за что? Конечно, Толик в Самозванце ужасно смешон. Вчера он с Таней должен был в первый раз репетировать — это было невообразимо. Стихи он почему-то гнусавит на одной ноте, и сбить его с этой ноты невозможно. Десять раз Лаптев начинал с ним снова и снова, хватался за голову:
— Ты читаешь не стихи, а телефонный справочник! Думай, что говоришь! Говори от себя!
Все было безрезультатно.
Единственно, что Тане удалось вчера прорепетировать, было восклицание: «Царевич!» — ибо, когда в ответ Толик заныл: «Она вся кровь во мне остановилась...» — все вокруг полегли, изнемогая от хохота и вытирая слезы. Таня смотрела на него с ненавистью и была очень похожа на Марину Мнишек. Лаптев хмуро спросил у Толика, почему он взялся за роль Самозванца, что привлекло его в этом человеке? И Толик уже вполне от себя удивленно протянул:
— А чего? Интересно: он же со шпагой...
В общем, дело-то в Толике, а не в них.
— Таня, ну за что мы все решили тебе мстить? Подумай!
Она отвернулась, стала рассматривать розовое платье в блестках. Сказала, не оборачиваясь:
— Все вы терпеть не можете, когда вам правду в глаза говорят. Вот за что!
Он вдруг увидел, что у нее тонкая, слабая шея, что вся она такая худенькая... Стало ее жалко.
— Брось, Танька! — сказал он ей в затылок так близко, что она поежилась.— Не расстраивайся, ребята тебя уважают. Найдется другой Самозванец. Сыграешь свою Марину. В этом платье. Слушай, платье — блеск! Будешь в нем Мерлин Монро.
Она все не оборачивалась. Пальцы ее стали перебирать воланы на розовом платье.
Где-то далеко скрипнула дверь. Послышались приближающиеся шаги.
Ее руки больно сдавили ему шею. Он ощутил щекой ее мокрое лицо. Сразу даже не понял, что она поцеловала его.
— Ну-с, молодые люди, вы готовы? — раздался голос их недавнего провожатого, и тут же между двумя камзолами выставилась его желтая лысая голова.
Саша усердно искал под ногами свою тетрадь. Таня в стороне внимательно рассматривала какое-то платье, и уши и шея у нее были пунцовые.
Прощаясь с ними у выхода, провожатый сказал:
— Вот и все, что осталось от прекрасного театра, в котором я когда-то играл,— костюмерная! — Рот его как-то странно скривился, лицо сморщилось — очевидно, это изображало улыбку.— Впрочем, в костюмах этих связь времен, друзья мои! Так что не все еще пропало! — Он помахал им рукой и захлопнул дверь.
Улица громыхала, скрежетала, голосила. Саша и Таня некоторое время постояли, поглядывая по сторонам.
— Нужно отнести в школу квитанцию... — неуверенно проговорил Саша.
— Ну и неси! — сердито сказала Таня и ушла, не обернувшись.
20.
Учительский съезд вновь отложили. Областное совещание учителей тоже передвинули. Реформа школьного образования провозглашена. Но в официальных документах, в лучших традициях,— одни декларации и призывы, что свидетельствует о полной растерянности безымянных авторов реформы. Скороговоркой упоминается, что конкретные меры разработают соответствующие организации и учреждения. Однако педагогическая академия уже несколько лет на стадии реорганизации — ученым не до реформы. Некоторые изменения в программах проблему не решили: учебная нагрузка по-прежнему велика, эффективность обучения — низка.
Дети не хотят учиться!
Если бы спросили меня, что я думаю по этому поводу, я сказал бы кратко: хватит заседать и разглагольствовать. Сделайте занятия в школе интересными, выбросите из программы бесполезные знания. Устройте детям в свободное время здоровые спортивные игры, эстетические занятия, развлечения. И надейтесь на природу — все образуется!
Так я сказал бы, потому что я не учитель. Потому что не я каждый день вхожу в класс, как в клетку с хищниками, не я лезу из кожи, чтобы увлечь их открытием, что дважды два не всегда четыре, не я тщусь доказать, что «Мцыри» интереснее песенки: «Я люблю милочку, потому что она любит меня». Не на меня смотрят сорок пар глаз, в которых недоверие к каждому моему слову, к каждому поступку...
В общем, это не я, а классный руководитель Анна Семеновна бессонной ночью сидит в кухоньке своей малогабаритной однокомнатной квартиры и в который раз передумывает свои учительские думы.
Сегодня вызвала директор.
— Завтра с утра едешь со мной в ГУНО!
— У меня с утра урок...
— И уложи волосы!
— Урок у меня...
— Слышала. Не твоя забота! И лоб открой! — Больно дернула ее за челку.— Как встрепанная... Начальник этого не любит, учти!
— Да в чем дело-то?
— Расскажешь ему, с чем выступишь на совещании.
— Уже?
— Снова-здорово! Я тебе когда говорила?
— Но до совещания еще столько...
— Нисколько! Совещание готовят заранее. Приедет центральное руководство, пресса...
— Ничего еще не завершено...
— Все, я сказала!
— Нужно как-то... написать...
— Незачем. На словах объяснишь. Выслушаешь замечания, предложения. И без споров! А то я тебя знаю. Молча!
— Но если я буду несогласна?
— Ну что мне делать с этими сосунками? Говорю: слушай и кивай головой. Поучать — их любимое занятие, вот и доставь начальству удовольствие, ему тоже не сладко приходится. А на совещании скажешь что захочешь. Поняла?
— Поняла.
— Иди. Ночку не поспишь — не беда, жизнь впереди — отоспишься.
Она и сидит ночь напролет. И по десять раз обдумывает каждую фразу, которую произнесет перед высоким начальством. От этого зависит многое, почти все. С этого, возможно, и начнется ее восхождение... Да, она жаждет сделать карьеру — у нее есть на это моральное право: ум и порядочность, искреннее стремление принести пользу людям. И уверенность в себе! Нескромность? Неужели благороднее держаться в стороне, уступить дорогу бездарным и бездушным, идущим напролом ради собственного благополучия?
Под утро попыталась заснуть ненадолго — не смогла, мысли не отпускали, мешали бигуди, к которым так и не привыкла...
Директриса встретила ее в приемной начальника, критически оглядела, расправила на ней ворот:
— Могла бы и подрумяниться! В гроб краше кладут...
Начальник вышел навстречу из-за стола, пожал руки.
Усадил в мягкие кожаные кресла, в которых они сразу утонули. У этого высокого, седовласого, представительного мужчины была барственная демократичность, располагавшая к откровенности. И когда он мягко и вместе настойчиво сказал: «Прошу вас!» — Анна Семеновна заговорила легко и раскованно.
Она говорила обо всем, что передумала за ночь. Он должен оценить эрудицию, логику рассуждения, смелость анализа...
Начальник, откинувшись на спинку кресла, слушал, слегка покачивая головой, очевидно одобряя, и она воодушевлялась все больше и больше. Захотелось открыть ему душу, и она стала рассказывать о себе, о маме...
Он посмотрел на часы. Не тайком, не мимоходом — открыто и подчеркнуто. Она сбилась и замолчала.
— Да ты о Прокоповиче скажи! — пришла на помощь директриса.
— Это тот отличник и общественник? — уточнил начальник.
— Ну конечно, в нем же весь гвоздь! Что же ты, Анна Семеновна! — с досадой проговорила директриса.— Жилы мотаешь!
— Молодость! — не то укоряя, не то прощая, сказал начальник.
Ободряюще улыбнулся.