Альберт Пиньоль – Молитва к Прозерпине (страница 93)

Вернемся, однако, в Рим. Мы с Кудряшом уже некоторое время прятались в нашем тупике, когда я понял, что нам нельзя там оставаться. Вокруг клубился дым, очень скоро нас могли окружить языки пламени, а крики раздавались все ближе. Я подумал о своем отце, о Цицероне. Да, именно о нем. Он предавал меня не один раз, но мне не хотелось стать похожим на Нестедума; я не мог поступить, как это чудовище, и не мог ни убить отца, ни бросить его на произвол судьбы. Чувство сыновнего долга вынуждало меня пойти домой, спасти Цицерона или разделить его судьбу. Гней рыдал безутешно, как ребенок. Я никогда не видел, чтобы он так горько плакал, когда мы детьми играли в этом самом тупике. Кудряш обезумел от ужаса, и мне не удалось увести его с собой. Его состояние нетрудно было понять: весь город превратился в жертвенный алтарь, где жертвами были люди. Но мой друг отказывался уходить из тупика.

– Ты умрешь, если останешься здесь. Пожалуйста, пойдем, Кудряш! – умолял его я.

Вскоре стало ясно, что мне не удастся его уговорить. Возможно, я совершил ошибку, укрывшись в Родосе: Кудряш не выдержал искушения спрятаться в убежище своего детства. Но наши детские годы – не убежище, а только прошлое, и для человека, остающегося там навсегда, оно превращается в могилу. Я ушел.

Мне пришлось бежать все быстрее и быстрее по погрузившимся в хаос улицам. Моим единственным преимуществом было то, что я прекрасно знал все переулки Субуры и ускользал от тектонов по самым узким и безлюдным. Наш дом стоял довольно близко от тупика, но улицы кишели тектонами, охотившимися на людей. Сцены преследований казались абсолютно бессмысленными: иногда десять человек спасались бегством от одного-единственного тектона, а иногда дюжина чудовищ устремлялась за одним мужчиной или одной женщиной. Я прятался за углами домов, выжидал, когда следующий участок улицы опустеет, и продолжал упрямо двигаться вперед, огибая пожары, руины, сцены насилия и самоубийств.

Лишь один раз положение изменилось в пользу рода человеческого: неожиданно я увидел, как несколько дюжин тектонов улепетывают от врага, а затем падают на землю, пронзенные в спину короткими и смертоносными дротиками. Вернулся Богуд с довольно большим отрядом нумидийских всадников. Я вышел из своего укрытия и замахал руками.

О Прозерпина, как я обрадовался, увидев его! Богуд был удивительный человек, всегда и во всем верный себе! Несмотря на наступление Конца Света, Богуд, естественно, был при полном параде: роскошно одет и со своим знаменитым разноцветным маникюром. Сидя на лошади, он мне улыбнулся:

– Марк! Присоединяйся к нам! Надо организовать оборону.

– Нет, это бесполезно! – решительно возразил ему я. – Город уже потерян.

От Богуда с его горсткой нумидийцев для обороны города толку было мало, но его отряд мог принести пользу и совершить одно доброе дело. Какое? Спасти жизнь мне или Цицерону? Никогда в жизни мне не приходилось так быстро принимать решение.

– Отправляйся в Мамертинскую тюрьму, – попросил его я, – и освободи Либертуса и Палузи, а потом уходите из города. Я пойду за отцом и, если мне удастся его найти, присоединюсь к вам возле Четырех Таберн.

Сообразительный Богуд понял, что я прав, и ответил мне прощальной улыбкой, а потом исчез вместе со своими всадниками в глубине объятой пламенем улицы.

В верхней части Субуры тектоны встречались реже, хотя бы потому, что Рим располагался на семи холмах, а тектоники были подобны наводнению, которое сначала затопляет низины. Но очень скоро чудовища добрались бы и до этого района. Богатые римляне прятались за воротами и ставнями своих домов, а рабы поспешно старались укрепить все заслоны. Направляясь к дому отца, я кричал и советовал им уходить из города, потому что никакие двери им не помогут. Но рабы подчинялись, естественно, не мне, а своим хозяевам. О люди! Иногда мы вели себя, как жуки-древоточцы, что живут в полене, – кто-то бросил его в огонь, а они думают, что спасутся, если будут вгрызаться в древесину еще быстрее и прятаться еще глубже.

Я добрался до дома живым и сам не мог поверить своей удаче, потому что улицы кишели тектонами. Внутри вся прислуга, естественно, была очень напугана и взволнована, а мой отец, наоборот, сохранял полнейшее спокойствие. Когда я вошел, Цицерон спокойно читал какой-то текст, который, вероятно, занимал все его внимание, потому что он лишь на секунду оторвал взгляд от пергамента.

– А, Марк, ты вернулся, – были его единственные слова. Потом он показал мне свиток: автор текста рассуждал о мантикорах и закате великих империй. Цицерон вздохнул. – Я так и думал. Эта мантикора предвещала наш конец…

– Но, отец, это была никакая не мантикора, а тектоники. С выдумками бороться нельзя, а против легионов подземных жителей – можно.

Он меня не слушал. Как ни печально мне в этом признаться, я думаю, что в тот день, в последний день своей жизни на земле, отец не хотел со мной разговаривать, потому что ему пришлось бы признать, что правда была на моей стороне: рабовладение следовало отменить. Если бы Рим изменился, Республика избежала бы гибели. Но Цицерон оставался Цицероном, твердым и непоколебимым как скала.

Самый верный его слуга, Деметрий, готовил ему ванну, поместив ее в самой парадной зале дома. Отец заметил мой удивленный взгляд и сказал:

– А, это для моего самоубийства. Горячая вода не позволяет крови сворачиваться и подслащает горечь смерти.

Вероятно, он велел поставить ванну в центре дома, чтобы подчеркнуть значимость собственной фигуры: умирая на глазах у всех, Цицерон показывал, что не боится смерти и что ему нечего скрывать. Кроме того, недаром он был великим оратором: каждому своему шагу он придавал небольшой элемент театральности. Его любимый Деметрий тщательно готовил все необходимое, будто его хозяин собирался не совершить самоубийство, а отправиться на званый ужин.

Да, то был достойный конец для Цицерона. Зная его характер и ясность мысли, я понимал, что разубедить его невозможно, но попытался воззвать к его чувству ответственности и сказал, что он должен жить, чтобы спасти то, что останется от Рима.

– Рима больше нет, – ответил он.

Деметрий руководил другими рабами, которые таскали ведра горячей, почти кипящей, воды и выливали ее в большую ванну в центральном зале. Цицерон обнажился и опустился в ванну, над которой витали облака пара.

Я упал на колени и, схватившись за края ванны, безуспешно пытался сдержать слезы, но в то же время эти усилия не давали мне говорить. Отец же просто поднял руку и спокойно объяснил:

– Если тебе однажды придется последовать моему примеру, помни: вены надо перерезать не поперек, а вдоль – сверху донизу, от запястья к локтю. Тогда кровотечение будет сильнее, а горячая вода и твое стремление умереть довершат дело.

Он говорил о собственной смерти с таким равнодушием, точно объяснял рецепт варки спаржи. Пока я пытался пробормотать что-то ему в ответ, в зал ворвалась толпа.

Это были они, тектоники.

Ужасная картина. Чудовища набросились на рабов, которые разбегались, как кролики. Только Деметрий остался защищать своего хозяина: он испугался не меньше остальных, но принялся лупить тектоника металлическим ведром, словно это могло что-то изменить. Я в отчаянии дрался с двумя чудовищами, которые напали на меня. Остальные пятеро или шестеро перевернули ванну Цицерона.

И тут, Прозерпина, я узрел самую постыдную сцену в своей жизни: мой отец подвергся насилию, против которого ничего не мог сделать. Марк Туллий Цицерон, голый и мокрый, ударился локтями и коленями о твердый мраморный пол.

Больше мне почти ничего не удалось увидеть. Помню только, что я заорал как сумасшедший – я оскорблял их, я кричал о той ненависти, которую питал к их адскому миру с его красными облаками магмы и их республикой убийц. И тут вдруг удары прекратились. Мои палачи не верили своим ушам: я и сам не заметил, что заговорил на тектонском языке.

Они вытащили меня из дома волоком и продолжали время от времени награждать тумаками, но сразу убивать не стали. Поскольку мне приказали идти, не поднимая головы, я не знал, куда меня ведут, пока не оказался на месте: мы пришли не куда-нибудь, а в само здание Сената.

Сейчас там было полным-полно тектоников. А где собираются эти чудовища, всегда кипит работа – они не умеют сидеть сложа руки. Некоторые пожирали мертвых сенаторов, отцов отечества, чьи трупы валялись между рядами и на скамьях священного зала. Остальные – и таких было большинство – занимались отвратительным делом, которое это жуткое племя знало в совершенстве: они копали вертикальную шахту, чтобы попасть в свой мир.

В самом центре зала, там, где вставали ораторы, чтобы произнести свою речь, теперь зияла дыра – огромная, черная и круглая дыра. Возможно, то была чистая случайность, а может, таким образом они хотели продемонстрировать свое пренебрежение к нашим законам и нашим магистратурам. Земля в буквальном смысле слова разверзлась под нашими ногами.

Я знал, как быстро они работают, – их скорость всегда казалась мне поразительной. Дна этого колодца уже не было видно, и из глубины доносился шум, словно там работала гигантская кузница, и поднимался вонючий газ, который всегда сопровождал все их горные работы. Благодаря моему пребыванию в подземном мире я знал, что этот газ выделяется из мочи гусеномусов – он действовал как сильнейшая кислота и разъедал самые твердые скалы и самые плотные почвы, что очень ускоряло работу. Но вонял он отвратительно, Прозерпина, просто ужасно.