Альберт Пиньоль – Молитва к Прозерпине (страница 95)

Я заплакал, Прозерпина. Как Сципион Эмилиан перед развалинами Карфагена. Но перед моими глазами был не Карфаген, а мой родной город. Отчий дом, Субура.

Сквозь слезы, которые навернулись мне на глаза, я увидел какого-то человека. Но он шел не из города, а почему-то приближался ко мне с противоположной стороны. Узнать его не составило труда: он нес три пращи на шее и на поясе. Это был он, привратник Единого Бога, пращник с Минорики.

Он поприветствовал меня легким кивком, с изумлением посмотрел на захваченный, разгромленный и горящий город и сказал:

– Ты сам знаешь, кто меня послал. Он велел передать тебе послание. Вот оно. – Он вздохнул и ровно заговорил: – «Марк Туллий, сегодня ты должен думать о моих словах. Я могу сказать тебе только одно: как это ни странно, утешительно само существование народа тектоников. Ибо существование абсолютного зла доказывает нам, что, вероятно, существует и противоположная ему сила».

Однако в тот час мне было не до разговоров о блестящем будущем ни с Единым Богом, ни с кем угодно еще. Ситир Тра это поняла, положила руку мне на плечо и прошептала на ухо:

– Терпи. – И добавила с любовью и без похвалы: – Теперь Рим – это ты.

Многие беглецы проходили мимо нашего холма и устремлялись дальше. Среди них я узнал одного из наших домашних слуг и, схватив его за локоть, попросил рассказать о судьбе моего отца.

– Твой отец мертв.

– Расскажи мне о его смерти, – попросил я, сдерживая слезы.

– Доминус, есть вещи, которые людям лучше не знать.

– Расскажи мне.

Он послушался и описал мне все подробности гибели Цицерона. Нестедум обещал сожрать моего отца. О Прозерпина! Пока мои глаза, не отрываясь, смотрели, как гибнет Рим, наш слуга рассказывал мне о последних минутах жизни Марка Туллия Цицерона, самого великого из римлян.

– А потом, – сказал он, – не в силах терпеть жуткой боли, которую вызывало продление его существования, он глазами подозвал к себе Деметрия…