Альберт Пиньоль – Молитва к Прозерпине (страница 77)
Богуд высадился в Остии с десятью тысячами своих всадников. Сначала он, улыбаясь, обнял меня своими руками с разноцветным лаком на ногтях и сразу спросил:
– Что мне делать? Кто будет командовать моей персоной и моими нумидийцами?
Мне оставалось только пожать плечами:
– Если быть откровенным, мой друг Богуд, я не имею ни малейшего понятия.
Люди – странные существа, Прозерпина.
А вдобавок был еще Сенат. Как ты полагаешь, Прозерпина, о чем думали наши уважаемые и достопочтенные отцы-сенаторы, готовясь к борьбе не на жизнь, а на смерть в этот самый ответственный и опасный момент пятисотлетней истории нашего города? О том, как обеспечить защитников Республики наилучшим оружием и в достаточном количестве? О том, как внушить людям смирение перед богами и научить своих сограждан согласию? Ничуть не бывало! Они думали только о том, как получить максимальную прибыль в условиях этого страшного кризиса. Ни больше ни меньше.
До появления тектонов у нас оставалось очень мало времени, но его хватило, чтобы сенаторы успели совершить свои махинации с товарами, провизией и даже с оружием и доспехами, которые Республика заказала для новых легионов Помпея. И самое нелепое: несколько сенаторов скупили все выводки поросят, которые были в тот момент в продаже. Они предположили, что, поскольку тектоны питались как человечиной, так и свининой, цены на этот вид мяса поднимутся и им удастся нажиться, если припасти заранее как можно больше хрюшек. (Это было совершенно нелогично: от того, что тектоны ели свиней, цена на свинину не могла увеличиться, ведь цена на тунец не растет потому лишь, что этой рыбой питаются акулы. Но люди – странные существа, Прозерпина.) Нашлись даже такие гнусные сенаторы, которые за недостачей места в хлевах размещали боровов в своих домах, садах и огородах. Однажды, когда мы с Цицероном проходили мимо одного из таких зданий и услышали хрюканье десятков поросят, мой отец воскликнул:
– О боги! Какое прибавление в семье Авла Мурсия!
Но за этими саркастическими высказываниями он не мог скрыть гнева и разочарования, которое вызывала в его душе низость римских аристократов, потому что их поведение было омерзительным. Во время войны с Ганнибалом богатые римляне соревновались, кто купит больше облигаций Республики, то есть отдавали свои деньги в долг без процентов, хотя в то время по обычным кредитам проценты могли доходить до тридцати. Что изменилось три поколения спустя? Наверное, главная перемена заключалась в том, что Рим стал владеть всем миром и деньги решали теперь все.
– Поиск выгоды, – горько жаловался Цицерон. – В этом наша беда.
Он был прав, но я все же видел проблеск надежды. Я вспомнил старого Эргастера и его рассказ о крахе Карфагена и сказал:
– Мы стали похожи на карфагенян, которые мечтали только о деньгах, и однако, отец, какими бы порочными мы ни были, нам удалось сделать то, что они сделать не сумели: мы изменились. Рим отменил рабовладение.
– Да, пожалуй, ты прав, – вздохнул Цицерон.
И наконец, оставался Либертус.
Пока решался спор о назначении главнокомандующего, Цезарь неофициально распоряжался всеми делами в армии и – тоже неофициально – поручил мне поддерживать связь с повстанцами. Однажды он отправил меня в их лагерь с весьма затруднительной миссией: он хотел, чтобы Либертус передал под его начало всех своих ахий! Я только фыркнул: нетрудно было догадаться, каким будет ответ.
Первым человеком, которого я встретил по приезде в лагерь, был Палузи. Он сидел на бревне с грустным видом и от скуки вытачивал ножиком какую-то фигурку из дерева. Прежде чем заговорить с ним о Либертусе, я спросил, где Ситир.
– Вон она, – сказал он.
Его палец указывал на ахию, которая сидела на земле спиной к нам и вместе с группой из пяти мужчин и женщин ела заячье жаркое из большого горшка. Я с радостью поспешил туда и положил руку ей на плечо. Она обернулась, но это была не Ситир, а другая ахия, совершенно на нее не похожая.
Усиленные тренировки изменяли фигуры ахий по-разному, и в данном случае превратили незнакомку в некое подобие гладиатора. Теперь, когда я увидел ее вблизи, мне показалось, что вся она до самых бровей состояла из мускулов. Ну и женщина! Мне вспоминается, что я отпрянул, точно кот, вдруг наткнувшийся на змею. Наверное, со стороны это выглядело смешно, потому что за моей спиной раздался хохот Палузи. Оказалось, что в Африке умеют шутить не хуже, чем в Субуре.
Я подошел к нему, сжимая кулаки от ярости.
– Ну как? – с издевкой сказал он. – Разве она не красива?
– Ей, чтобы стать красивой, надо есть не зайцев, а сливы!
(Я придумал этот каламбур, Прозерпина, потому что дословный перевод с латинского языка смысла не имеет: на латыни получается непередаваемая игра слов, потому что
– Когда ты исчез, Либертус сразу стал свободным человеком и прямо там, на обожженных солнцем пустошах, заговорил смело и открыто. И как же прекрасно он говорил! Слова, лившиеся из его уст, внушали людям любовь и дарили силы. Да, именно это они порождали: любовь и силу.
– А еще он подстрекал вас разрушить Рим, – заметил я.
– О, вовсе нет! Все было совсем по-другому, – поправил меня Палузи. – Сначала он говорил только о свободе и об ужасах рабства. Ситир решила последовать за ним, и рабы старого Эргастера, оставшиеся без хозяина, – тоже. Мы стали обходить угодья крупных землевладельцев провинции и всюду обращались к людям с теми же словами. Многие рабы бросали свои мотыги и присоединялись к нам. Надсмотрщики, завидев ахий, не решались пускать в ход свои кнуты. В то время Сервусу хотелось только освободить как можно больше рабов, он даже и не думал менять имя. Это беглые рабы начали называть его Либертусом, а не Сервусом. С каждым днем нас становилось все больше и больше. Когда губернатор послал против нас свои войска, я сам возглавил наших людей, и нам без труда удалось одержать победу. А вот после этого Либертус действительно заговорил о разрушении Рима. Он ненавидел Рим, потому что ненавидел рабство.
Бальтазар Палузи немного помолчал, а потом продолжил свой рассказ:
– Я тоже попал под влияние Либертуса и последовал за ним – я полюбил этого человека и хотел увидеть великие события. Когда мы подошли к стенам Утики, он попросил меня возглавить всю армию.
Палузи с самого начала стал командовать войсками и оказал этим неоценимую помощь делу Либертуса. Тот был символом революции, произносил пламенные речи и обдумывал стратегию движения рабов, которые должны были осуществлять его планы. Приверженцы Либертуса внимали его словам, словно он был полубогом. Однако именно Бальтазар Палузи давал им практические указания, по крайней мере в военных делах. Многие даже называли его уважительно «суфетом», потому что его родиной была Северная Африка. И он оказался неплохим генералом: его армия оборванцев захватила и Проконсульскую Африку, и Сицилию.
В этот момент появился Либертус. Он сел рядом, и я передал ему пожелание Цезаря: передать под его командование всех ахий армии рабов.
Если ты помнишь, Прозерпина, сразу после начала мятежа Либертуса среди последователей религии Геи началось некое подобие гражданской войны. Примерно половина монахов и ахий заявили о своей верности «земным органам власти», как они называли Республику, а другая половина встала на сторону Либертуса и его сторонников. В результате на службе Рима оказалось около шестидесяти ахий, а около сорока поддерживали повстанцев. Цезарь хотел их объединить.
Услышав это предложение, Палузи в негодовании закричал Либертусу:
– И не вздумай даже! Ахии – наша самая главная сила в военном отношении.
– Если не создадим единого командования, мы обречены на поражение, – сказал я и посмотрел на Либертуса. – Цезарь объяснил мне это так: нам необходимо объединить всех ахий по очень простой причине – когда человек хочет нанести сильный удар, он не бьет противника всеми пальцами по очереди, а сжимает их в кулак.
Либертус слушал меня, но ничего не отвечал.
– А откуда нам знать, не предаст ли нас Цезарь? – не успокаивался Палузи.
– Цезарь очень талантливый генерал, – сказал я, – но даже самый лучший военачальник не может победить противника, если у него в распоряжении нет войска.
Палузи предостерег Либертуса:
– Если ты передашь им ахий, они разоружат нашу армию без боя! Большая часть наших солдат ослабли от голода и с трудом держат в руках копья, и вдобавок так плохо обучены, что не умеют держать строй.
Мне было понятно беспокойство Палузи: остаться без ахий для генерала было так же ужасно, как для непорочной жрицы храма Весты лишиться девственности.
Наконец Либертус заговорил:
– Почему я должен доверять Юлию Цезарю?
Я ответил откровенно:
– По той же причине, что и я: у нас нет другого выхода.
Либертус обдумывал свое решение прямо там, на наших глазах, и мы видели его мучения. В его голове мои доводы и сомнения Бальтазара сражались, как два гладиатора на арене цирка. В конце концов он произнес: