Альберт Пиньоль – Молитва к Прозерпине (страница 79)

– Расскажи мне о нем.

– Он немного отличается от остальных. Им движет жажда познания, и его индивидуализм превышает норму. Именно поэтому он первым открыл дорогу на поверхность, в наш мир, – вздохнул я. – И из-за этого, из-за своего стремления изменить существующие порядки, он так для нас опасен. Ему удается совершенствовать устарелые правила тектонской республики.

– Продолжай.

– Он нас ненавидит. Ненавидит меня. Долгих семь лет мы с ним играли в прятки. Нестедум меня пытал, я от него убегал, и он преследовал меня в тысяче миров. Из-за него я испытал страшные и позорные мучения, но и ему пришлось страдать, хотя и не так сильно, как мне бы хотелось.

– Ты хочешь сказать, что этот твой Нестедум захватил мир, чтобы отомстить какому-то римскому мальчишке?

Я рассмеялся:

– О нет! Я не настолько важная персона. Нестедум убедил своих сородичей напасть на нас ради знатной добычи: миллионы людей и свиней могут насытить их пасти с тремя рядами зубов. Тебе следует знать, что их желудки могут переварить не любое мясо, и, к нашему несчастью, здесь они обнаружили два новых продукта, которые делают наши земли особенно для них желанными: свинину и человечину. Для них это открытие так же важно, как для людей – найти золото и серебро в далеком краю, но с одним отличием: нам не дано преумножать золото и серебро, а они могут разводить людей, используя пленных. Тех людей, которых они не убивают сразу, тектоники уводят с собой в подземное царство, где на фермах заставляют размножаться, а потом отправляют на бойни.

Я замолчал, давая ему возможность осмыслить мои слова, а потом продолжил:

– Что же касается Нестедума, то успех его похода так велик, что он заслужит славу и уважение соплеменников, но его цель заключается не в этом. Он отдает столько сил этому нашествию, потому что наслаждается ненавистью. Нестедум – настоящий виртуоз ненависти, потому что единственные виды искусства, которые любит и развивает раса тектоников, – это причинение страшной боли другим существам и наслаждение зрелищем страданий тех, кого они ненавидят.

Цезарь всегда был человеком очень практичным и перешел непосредственно к военному делу.

– Тектоны – самые грозные воины, – заверил его я, – потому что объединяют в себе две, казалось бы, противоречивые черты: они самые дисциплинированные из всех солдат и одновременно самые страшные из хищников. Они чудесным и непостижимым уму образом выдрессировали насекомых и разных зверушек своего мира. Их доспехи сделаны из тысяч крошечных жучков, которые сплетаются лапками, их шлемы – животные с твердым панцирем, сапоги – гибкие существа, а щиты – некое подобие прямоугольных черепах, которые подчиняются своим хозяевам гораздо лучше, чем самые умные из наших псов.

Цезарь дал мне возможность договорить и не прерывал меня. Когда я замолчал, он произнес:

– Хорошо, Марк. Пока что ты рассказывал мне о том, что делает нашего противника особенно опасным. А сейчас я хочу, чтобы ты объяснил мне их слабые стороны – то, что делает их уязвимыми.

Я на минуту задумался, а потом ответил:

– Им очень трудно быстро принимать решения, и стратеги из них никудышные: их когорты действуют идеально слаженно, но всегда, с древнейших времен, производят одинаковые маневры.

– Почему?

– Потому что они всегда давали хорошие результаты. Следовательно, они не умеют быстро перестраиваться в новых условиях и еще хуже реагируют на непредвиденные обстоятельства.

– Продолжай.

– Их тритоны страшны, но не идут ни в какое сравнение с нашими конями. Правда, тритоны наводят ужас, а их пасти – это тоже оружие, потому что в них три ряда зубов, как и у всадников, и тритоны яростно кусают любого, кто окажется на их пути. Кроме того, тектоны прикрепляют им на бока некое подобие огромных устричных раковин, которые воют и стенают так, что у людей кровь застывает в жилах. Это действительно так, но у тритонов есть явные и значительные недостатки: они медлительны и неловки. Им не хватает маневренности, и чтобы поменять направление или развернуться, им необходимо много места. Умелый и ловкий всадник может справиться с ними, подобно тому как маленький паучок обволакивает своей нитью большого шмеля, несмотря на разницу в размерах. Что же касается гусеномусов, то это глупейшие твари, которые годятся только как транспортные средства и совершенно непригодны для боя. Когда тектоны становятся лагерем, они укладывают гусеномусов вокруг и таким образом не теряют времени на строительство стен, но больше от них нет никакого толку. Если же говорить о самих тектониках, то они ненавидят морскую воду, потому что соль разъедает им кожу. К сожалению, мы потеряли возможность сразиться с ними на море у Геркулесовых столпов.

– А что еще? Я хочу знать больше, – настаивал Цезарь. – Какие еще у них есть недостатки, в чем заключается их ограниченность?

– Impetus. Добившись победы, они теряют всякий контроль над собой, потому что необычайно прожорливы. Во время битвы тектоники сдерживают свои порывы при виде такого количества еды благодаря строгой дисциплине, но после победы их одолевает Алчность, как я называю эту их черту. Их чрезмерный эгоизм заставляет их забыть обо всем и немедленно получить свою долю добычи. Все происходит именно так: стоит им почувствовать, что противник побежден и в этом нет сомнений, их строй, в бою сдерживаемый невидимыми нитями, рассыпается, и все чудовища думают только о том, как набить желудок. Все на время предаются этой безумной гонке, и дисциплинированная армия превращается в буйную и беспорядочную толпу.

Цезарь слушал мой рассказ, поглаживая двумя пальцами свой подбородок, но в эту минуту вдруг поднялся и сказал мне:

– Пойдем, я хочу показать тебе мой план битвы.

Я последовал за ним в небольшой зал, где стояла обширная доска, на которой изображался план сражения: деревянные фигурки коней и солдатиков символизировали войска, отряды и когорты. Цезарь передвинул несколько фигурок, чтобы объяснить мне свои намерения.

– Наша армия построится единым компактным фронтом: на левом фланге – сорок тысяч моих легионеров, на правом – сорок тысяч рекрутов Помпея.

– Если тектоны атакуют отряды Помпея, – сказал я, – они не выстоят.

– Я это знаю, и поэтому в атаку пойдем мы, не давая тектоникам времени на размышления. Мы должны атаковать их беспрестанно. И таким образом, рекруты Помпея не побегут, потому что бросается в бегство только тот, кто защищается от нападения. Что же касается Либертуса и его тридцати тысяч рабов…

– Тридцати тысяч вольноотпущенников, – поправил я его. – Рабовладения больше не существует.

– Да, конечно, вольноотпущенники. В решающий момент войско Либертуса нападет на подземных жителей с тыла. Именно поэтому их роль столь важна.

– А почему ты не хочешь использовать для этого Богуда и десять тысяч его всадников?

– Я поручу им расправиться с тритонами – не могу же я использовать их всюду.

Меня поразило, до чего прост и ясен был его план. По крайней мере, он казался простым и ясным, когда тебе его объяснял такой человек, как Юлий Цезарь.

– Лучший план битвы – всегда самый простой, – сказал он, будто прочитав мои мысли. – Но добиться приведения его в действие всегда чрезвычайно трудно.

В эту минуту в зал вошел один из слуг Цезаря:

– Доминус, до нас дошла новость, которую ты должен знать немедленно: подземные легионы только что перешли Рубикон.

Лицо Цезаря приобрело выражение крайней сосредоточенности. Устремив взор своих черных глаз на стену, словно она была прозрачной и за ней ему виделась бесконечность, он произнес:

– Жребий брошен.

Потом об этом изречении было сказано немало. Некоторые уверяют, что он говорил о фатальной неизбежности того, что должно было произойти. Ничего подобного. Я могу это доказать, потому что присутствовал там. На самом деле, нас было трое: хозяин дома, его слуга и я сам (слугу вскоре после этого съели). Цезарь имел в виду – мне хочется еще раз подчеркнуть – только одно: надо готовиться к битве. Но даже и сегодня находятся люди, плохо осведомленные или просто злонамеренные, которые утверждают, будто проклятая фраза «Alea jacta est» доказывает, что Цезарь предчувствовал неизбежное несчастье. Люди – весьма странные существа, Прозерпина.

17

Реку Рубикон, дорогая Прозерпина, римляне считали некоей символической границей. На ее берегу, на значительном расстоянии от Рима, становились лагерем генералы, когда возвращались с победой из похода, чтобы показать, что армия Республики никогда не атакует столицу. Поэтому, когда до нас дошли известия о том, что войска тектонов перешли Рубикон, нам ничего другого не оставалось, кроме как отправиться им навстречу хотя бы из идиотского уважения к символам, хотя рекрутов Помпея еще не успели обучить как следует, а вопрос о выборе главнокомандующего оставался открытым. Сенат просто назначил Цезаря и Помпея временными консулами, то есть главными правителями Республики с одинаковой властью, и эти двое должны были действовать совместно. (Определение «временный» возникло как нечто новое и оригинальное, но на этот раз сенаторов можно было извинить: нападений ста тысяч подземных солдат-людоедов тоже раньше не случалось.) Однако все прекрасно понимали, что этот шаг не решал проблему командования войсками, а только откладывал ее решение. Итак, нам предстояло дать судьбоносную битву в отсутствие единого командования, и в нашем распоряжении были сорок тысяч опытных легионеров Цезаря, сорок тысяч рекрутов Помпея, десять тысяч нумидийских всадников Богуда и сотня ахий. Мы также знали, что Либертус и тридцать тысяч его солдат несколько дней назад покинули лагерь у подножия Везувия.