Альберт Пиньоль – Молитва к Прозерпине (страница 66)

Они помирали со смеху, а тем временем Цицерон шепотом причитал:

– О бедный, несчастный Рим…

– А знаешь, почему парфяне убили Красса? – спросил вдруг Цезарь, неожиданно перестав хохотать. Он сделал вид, будто размышляет над важным философским вопросом, а потом ответил сам себе: – Потому что он допустил КРАССическую ошибку.

И они захохотали еще громче. Но самое ужасное заключалось в том, что я, сам того не желая, подлил масла в огонь. Я стал умолять их больше не смеяться: тектоны угрожают всему миру, а человечество составляют все народы, и поэтому именно сейчас следует заключить союз с парфянами. Возможно, среди них найдутся здравомыслящие люди, способные понять, что тектоны угрожают всем жителям Земли, а не только римлянам. Мой отец решительно поддержал меня, но, к сожалению, реакция Помпея и Цезаря доказывала со всей ясностью, что звезда Цицерона уже давно закатилась. Ни тот ни другой даже не стали отвечать – они только посмеялись над ним. Помпей посмотрел на моего отца с презрением, фыркнул так, что губы задрожали, как у осла, и сказал:

– Ну и отправляйся сам к этим проклятым парфянам и договаривайся с ними. Только я бы на твоем месте прихватил с собой запасное горло, на случай если они решат угостить тебя расплавленным золотом.

Цезарь не постеснялся присоединиться к саркастическим словам своего соперника:

– Заключить союз с парфянами! Ну конечно, прекрасная мысль! А заодно я пошлю гонцов к галлам, которых только что отжучил, и предложу им бороться с нами вместе!

И оба снова расхохотались.

Мне стало обидно за Цицерона, очень обидно: два самых влиятельных человека Рима, два властелина мира смеялись над ним на моих глазах. Я чувствовал себя виноватым, точно это случилось из-за меня, и, желая любым способом прервать их смех, сказал:

– Они обожают младенцев.

Эти странные слова их немного насторожили, и оба прекратили хохотать.

– О чем ты? – спросил Помпей.

– О тектониках. Они обожают младенцев.

– Тектоники? Подземные жители? – удивился Цезарь. – Но ты, кажется, говорил, будто они никого не любят, даже себе подобных. С какой же стати им обожать младенцев?

– Их любят не все тектоны, а их повара. Им безумно нравится жарить в масле младенцев, извлеченных из чрева матерей вместе с плацентой. Я видел пиршества, где подавали пять тысяч таких порций. Поросята им не так нравятся.

Цезарь и Помпей были самыми выдающимися деятелями Рима, но я вспомнил слова Ситир о моей ответственности в этой войне между нашей цивилизацией и подземным миром и осмелился повысить на них голос:

– Вы понимаете, что я говорю? Неужели это непонятно? И они идут сюда! – закричал я. – Не пройдет и двух месяцев, как они вступят на итальянскую землю!

Цезарь и Помпей больше не смеялись. Но даже сейчас, когда тектоны уже истребили консульскую армию и преодолели пролив, отделявший Европу от Африки, Помпей не видел в этом нашествии большой беды.

– Стоит мне топнуть ногой, – сказал он с заносчивым видом, оторвав одну ступню от пола, – и по всей Италии встанут легионы солдат.

– И какой от них будет прок? – спросил язвительно Цезарь. – В Италии действительно хватает людей, а в Риме достаточно кузниц, где делают оружие. Но нам не хватает самого важного – времени! – (Мы все превратились в слух.) – Легионер – не простая сумма меча и руки, которая его держит. Солдата нужно научить сражаться, а такая учеба требует времени, времени и тренировки, не говоря уже о центурионах – хребте всего легиона. Толпа так же похожа на армию, как груда кирпичей на здание, – заключил он.

Повисло странное молчание, которое никто не мог прервать, потому что сказать нам было нечего. Наконец снова заговорил сам Цезарь:

– Давайте посчитаем. Тектоников сейчас сто тысяч, считая их кавалерию. Правильно?

Мы кивнули, но я добавил:

– Ты забываешь о гусеномусах, хотя, впрочем, это не так важно. Тектоны не используют их как боевых слонов, а только перевозят на них грузы. Эти животные слишком глупы для боя, и, кроме того, многие из них погибли при переправе через пролив.

– Хорошо, – продолжил Цезарь. – Мы можем рассчитывать на сорок тысяч моих легионеров, которые стоят лагерем по ту сторону Рубикона. Предположим, Помпей сможет собрать еще сорок тысяч за два месяца, которыми мы располагаем до тех пор, пока тектоны не подойдут к воротам Рима. Итого восемьдесят тысяч, половина из которых, то есть солдаты Помпея, не имеют опыта и будут никуда не годными бойцами. Этого мало. На кого еще мы можем рассчитывать?

– На Богуда Мавретанского, – сказал я. – Он не стал оказывать сопротивления тектонам, когда их войска пересекли его страну, направляясь в Испанию. Богуд спрятался и позволил врагам пройти по своей земле, подобно тому как краб зарывается в песок, видя надвигающуюся волну. У него есть десять тысяч всадников-нумидийцев. Если мы располагаем достаточным количеством судов, чтобы перевезти всадников и их коней, за два месяца мы без труда доставим Богуда и его легкую кавалерию в порт Остии.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил меня Цицерон.

– Мы с Богудом дружим, и он мне об этом писал.

– Нумидийцы! – обрадовался Цезарь. – Это добавляет нам сил, но все равно нас слишком мало.

– Раз больше вооруженных людей у нас нет, этого должно быть достаточно! – заявил Цицерон.

– А я тебе говорю, что нет! – ответил ему Цезарь властным тоном. – Может быть, ты умеешь произносить прекрасные речи, но в военных делах я разбираюсь получше тебя. Или мы найдем дополнительные легионы, или будем разбиты.

Помпей тоже в свое время командовал армиями и знал, что Цезарь не ошибается.

– Пусть жители Рима покинут город, – предложил он.

– И куда они пойдут? – спросил его я. – И неужели ты думаешь, что миллион горожан могут скрыться в таком месте, куда тектоны не доберутся?

– Где-нибудь еще должны быть войска, на которые мы можем рассчитывать! – раздраженно произнес Цезарь.

– Конечно они есть, – сказал я. – И всем вам прекрасно это известно.

Никто меня не понял, хотя ответ был прост:

– Либертус. Под его командованием несколько десятков тысяч вооруженных солдат, и в его армии есть несколько ахий, которые были бы прекрасным подспорьем. И они совсем недалеко отсюда, в горах.

– Либертус! – возмутился Помпей. – Это просто рабы, всякий сброд, от которого на войне не будет никакого толку.

– Да нет, пожалуй, – рассудил Цезарь. – Они завоевали Утику до тектонов, переправились через море, покорили Сицилию и юг Италии. Не так уж плохо для бестолкового сброда. Я разбил их армию, помните? И могу сказать, что для рабов они сражались неплохо, очень даже неплохо.

– Ты, наверное, шутишь, – перебил его Цицерон. – Взять в армию рабов! И еще того хуже: предложить священный союз этому самому Либертусу – сумасшедшему мятежнику, который заявлял открыто о своем намерении разрушить Рим! Это просто невероятно!

– Коли так, предложи иной способ спасти Рим! – осадил его Цезарь, точно капризного ребенка.

Цицерон замолчал. Он не знал, что ответить, и, поборов негодование, отвернулся и пошел прочь из Сената, не желая терпеть новых унижений. Заметив, что я не двинулся вслед за ним, как это случалось обычно, он обратился ко мне:

– Пойдем, Марк?

Но Цезарь смотрел на меня, и его взгляд говорил: «Останься ненадолго, нам надо поговорить». Хочешь знать, как я поступил, дорогая Прозерпина? Я не пошел за отцом, и Цицерон, как ты прекрасно понимаешь, удалился, оскорбленный до глубины души.

Когда он ушел, Помпей встал со скамьи и принялся шагать взад и вперед по залу Сената:

– Предположим, этот безумец Либертус присоединится к нашей армии. Но нам следует решить вопрос о командовании, поскольку войску нужен командующий всеми силами.

Цезарь сказал:

– Ты, безусловно, прав, этот вопрос надо будет решить! – И добавил: – А что ты, собственно, сейчас здесь делаешь? У тебя много работы, если ты хочешь набрать в армию сорок тысяч легионеров, как обещал.

И Помпей тоже удалился. Если подумать хорошенько, Прозерпина, его поступок наглядно иллюстрировал расстановку сил: он подчинился Цезарю и ушел, когда они еще только начали говорить о командовании армией.

Я остался наедине с Цезарем в Сенате, в знаменитом и продажном, донельзя продажном римском Сенате. Цезарь возвел глаза к потолку, словно прислушиваясь к шепоту лемуров всех покойных магистратов Рима, которые что-то ему говорили. Не опуская взора, он спросил меня:

– Что с тобой было там, в недрах земли?

– Много всего разного, – ответил я, – но ничего хорошего.

– Подземный мир похож на пещеру Трофония?

Я рассмеялся. Пещера Трофония[85], дорогая Прозерпина, находилась под землей, и считалось, что люди, попавшие туда, видят кошмары. Цезарь понимал, что мне не хочется ничего рассказывать, но все равно настаивал:

– Тебя унизили? Ты ненавидишь самого себя за все, что совершил, и за то, что с тобой делали?

Опустив глаза, я кивнул, сгорая от стыда.

Цезарю нравилось говорить о себе в третьем лице. Если бы так поступал кто-нибудь другой, его бы почитали за чванливого позера. Но не Цезаря, нет, ибо он был уверен в своем величии.

– Цезарь – это Цезарь. И знаешь почему? – Он ответил на свой вопрос сам: – Потому что раньше он таковым не был. Случилось то, что заставило меня измениться и стать иным.

И он объяснил, что́ имел в виду: