Альберт Пиньоль – Молитва к Прозерпине (страница 68)

Бальтазар говорил:

– Это, конечно, было серьезное поражение, но одновременно и большая победа. Я и еще несколько человек, оставшихся в живых, собрались за небольшим холмом. Мы не знали, как нам быть дальше. Я сказал тебе, что Нестедум и его чудовища отступили, – так оно и было, но тектоны не спустились вглубь Логовища Мантикоры, а укрылись за каменной стеной, которую соорудили вокруг норы. Помнишь? И тут снова, как мне кажется, Ситир сыграла решающую роль, потому что мы совсем упали духом и не знали, что делать. А она, восстановив силы, приготовилась к новому бою и только повторяла снова и снова: «Я поклялась, что буду его защищать, и не выполнила своего обещания, не выполнила». Каждое утро ахия подходила к каменному заграждению, проклинала тектонов, требовала, чтобы они вышли из своего убежища и приняли ее вызов. Они, однако, хранили молчание. Несколько раз Ситир в ярости бросалась на стену и успевала убить пару бобовоголовых, прежде чем перед ней возникал целый лес копий и ей приходилось отступить. Так продолжалось четыре дня. Мне вспоминается, что на пятый день Сервус попытался ее остановить и сказал ей нежно: «Дорогая, оставь эту затею. Ты поклялась защищать жизнь Марка Туллия, но тебе не хуже моего известно, что это не самая важная клятва». Она ответила: «Для Геи все клятвы важны одинаково!» – «Тебе не хуже моего известно, что превыше всех достоинств богиня Гея ценит покорность судьбе. Надейся на нее и веруй», – настаивал Сервус. «Вера не облегчает нам путь, а только делает возможным невозможное», – заключила Ситир и с этими словами опять бросилась к каменной стене. Ситир бежала, крепко сжав кулаки и, поверь мне, в эту минуту не была похожа на ахию. Ахии всегда холодны и бесстрастны, даже когда влюблены, и никогда не безумствуют, а в то утро Ситир Тра была похожа на сошедшую с ума волчицу… На этом все военные действия закончились. Тектоники увидели эту неутомимую и яростную воительницу, и Нестедум утвердился в своем решении, которое, вероятно, принял еще раньше: чудовища отступили окончательно в бездну Логовища Мантикоры… Добежав до заграждения и вскочив на стену, Ситир увидела за нею только остатки вражеского лагеря. Когда последние тектоны спустились в свою нору, они даже завалили за собой Логовище Мантикоры огромной глыбой. После этого действительно наступил конец и нашему сражению, и присутствию чудовищ на поверхности земли.

Наступило молчание, которое не нарушали ни я, ни Бальтазар, ни люди, собравшиеся вокруг лагерного костерка, чтобы послушать эту историю. Я задумался вслух:

– Это была победа, но она далась нам очень высокой ценой. В нашем отряде мы недосчитались самого старого и самого молодого из бойцов, Эргастера и Куала. Бедный Куал.

– И Адада, – напомнил мне резким тоном Бальтазар.

– Да, конечно, и Адада, – поправился я, но, в этот момент не желая затрагивать столь проблематичный вопрос, решил сменить тему разговора. – А что Куал? Интересно, узнал ли он перед смертью, кто был тем человеком, который отнял у него любовь Сервуса?

Бальтазар Палузи громко расхохотался, а я не понимал, что его так рассмешило.

– Вот так дела, Марк Туллий! Оказывается, все в лагере знали, кроме тебя: Сервус делил свое ложе и обращался как со своей женой с этой женщиной, с ней.

– С ней?

– Сколько женщин было в наших двух отрядах, твоем и моем?

Я смотрел на него в изумлении, и Бальтазар решил выразиться прямо:

– Ситир. Ситир Тра. Кто же еще?

Все взгляды устремились на меня, а я лишился дара речи. Надо было сделать усилие, чтобы скрыть румянец на щеках и свое отчаяние, но мне это никак не удавалось.

– Но я видел, как Ситир трахалась с этим гигантом, с Урфом! – возразил ему я.

– Ну и что из этого? – ответил Бальтазар. – Ахии – свободные существа и могут иногда развлечься. Но серьезные отношения у нее были только с Сервусом.

Мое недостойное молчание длилось слишком долго, но наконец я собрался с силами и спросил:

– А что случилось с Сервусом?

Не буду скрывать, Прозерпина, я с радостью дал бы отсечь себе руку, чтобы услышать, как Бальтазар Палузи рассказывает мне о смерти Сервуса от укуса гадюки, от африканской лихорадки или от случайного удара молнии. Однако его ответ был иным.

– Мы здесь ради него, – сказал он. – Но ты, естественно, уже об этом знаешь.

– Знаю? Что я должен знать?

Вместо ответа Бальтазар поднялся на ноги и попросил меня следовать за ним. Мы подошли к другой палатке, такой же бедной и простой, как остальные, но гораздо вместительнее. Палузи попросил меня подождать снаружи, а сам зашел внутрь.

Очень скоро он выступил из палатки в сопровождении другого человека – Сервуса. А может быть, дорогая Прозерпина, мне следовало бы сразу назвать его Либертусом, потому что это был, естественно, он.

На самом деле, Прозерпина, удивился я не слишком, потому что в глубине души уже догадывался. Когда я слышал о восстании рабов, мне всегда вспоминался Сервус. «Я лелеял нечто важное – Идею», – сказал он мне перед нашей битвой, но я тогда над ним посмеялся. А зря! Это было большой ошибкой.

После сражения у Логовища Мантикоры и отступления тектонов Сервус сменил имя и начал свою революцию. Нам известно, насколько успешной она была, и мы можем заключить, что в некотором смысле тектоники ему помогли. Солдаты, пережившие наступление подземных чудовищ, считали себя способными на любые подвиги и славили имя Сервуса (прости, ныне Либертуса) по всему югу Проконсульской Африки.

Либертус, обладавший незаурядным умом, создал рассказ, подобный настоящей легенде, о том, как он сам и отряд освободившихся рабов победили орды подземных чудищ. (Не стоит и говорить, что мое участие в этих событиях тщательно замалчивалось. Но вправе ли я был его за это осуждать? Разве только римским патрициям принадлежало право политических интриг и искажения истины?)

Торкас и подобные ему субъекты, которые лучше болтали языками, чем выдерживали наступления неприятеля, разнесли добрые вести по всей провинции. (Ты помнишь Торкаса, Прозерпина? Это был жалкий бандит, которого мы завербовали в нашу армию в последний момент.) Когда Либертус, Ситир и бывшие рабы добирались до обширных поместий африканских землевладельцев, там уже все о них знали. Рабы распинали на крестах своих хозяев и присоединялись к повстанцам. С каждым днем их армия росла. После взятия Утики Либертус созвал в городе нечто вроде собора религии Геи. Его теологические постулаты получили большую известность, и множество ахий ответили на призывы вождя повстанцев. Чем больше ахий впадали в эту своеобразную ересь, тем больше доверия и уважения внушало людям дело повстанцев, и в их армию вливались все новые и новые рабы.

Однако вернемся к тому, на чем мы остановились, Прозерпина. Я сказал тебе, что мы стояли у палатки Либертуса. В отличие от Бальтазара Палузи, он изменился очень сильно – настолько, что я с трудом его узнал. Он отпустил волосы – вероятно, чтобы скрыть клейма раба над ушами. (Кроме того, бритая голова указывала на принадлежность к низшему слою общества. Поэтому Цезарь так ненавидел свои залысины!) Либертус теперь одевался достойнее, хотя и без излишеств. Власть и слава не смогли разгладить морщины на его отвислых лошадиных щеках – свидетельства страшных и долгих страданий. Сейчас он был более скуп на жесты, а его взгляд стал пронзительнее и тяжелее. Либертус посмотрел на меня и слегка улыбнулся – не знаю, из искренней симпатии или потому, что мое изумление страшно его позабавило. Чувства юмора у него, совершенно очевидно, немного прибавилось.

– Гляди-ка, вот так новость: в моих владениях появился патриций, – сказал он. – Мои солдаты должны тренироваться: мы привяжем его к столбу – и пусть они колют и режут его своими мечами.

Но я не испугался. У нас обоих остались в памяти слова, которые слетели с моих губ, когда Гней-Кудряш передал Сервуса мне в собственность.

– У меня есть для тебя послание, – начал я без предисловий. – Его передает тебе Цезарь, но думаю, что Сенат не будет возражать и поддержит его предложение.

Вместо ответа он жестом пригласил меня в свою палатку. Эта палатка принадлежала только ему; и поскольку здесь он жил и спал, в глубине ее располагалась его постель – простая подстилка. И на ней лежала Ситир Тра.

Увидев меня, ахия поднялась, привычным движением вытянув руки и ноги, словно кошка, что потягивается после сна. Мы обменялись взглядами и сказали друг другу все и одновременно ничего. Никогда раньше я не испытывал столько различных чувств сразу: радость и разочарование, грусть, ревность, ненависть и любовь. Все это вместе, вперемешку и в один миг. То была ужасная минута, Прозерпина.

Мы уселись на земле, на простых и очень тонких подушках. По обе стороны от Либертуса расположились Ситир и Палузи. Я начал с весьма закономерного вопроса:

– Как тебе удалось собрать такое войско?

Он язвительно рассмеялся:

– Мне дал его Рим. Мне бы никогда не удалось собрать такую армию, если бы не угнетение, которому подвергаются люди, если бы не чудовищная жестокость властей. Мы не первое войско восставших рабов, но станем последним, потому что победим.

Я посмотрел по сторонам, и вид его убогого жилища пробудил во мне юмор родной Субуры.

– Если ты так живешь накануне своих побед, – сказал я с насмешкой, – не хочу даже воображать, какова будет твоя жизнь, если ты потерпишь поражение.