Альберт Пиньоль – Молитва к Прозерпине (страница 63)

Пока я пребывал в плену у тектонов, они заставили меня подробно описать все правила ведения военных кампаний, принятые у людей. Сам Нестедум проводил допрос, на котором меня принудили говорить. Он собственноручно и с большим удовольствием подвергал меня страшным пыткам (их описание я тоже опущу).

И должен признаться, Прозерпина, что я выдал им все секреты, рассказал обо всем, что их интересовало, выложил им все сведения о роде человеческом. Кто мог бы выдержать их пытки: погружение в кипяток, удушение дымом и все прочее? Они были страшно дотошны и хотели запомнить все до малейших подробностей! В то время Нестедум уже замышлял это нашествие, и тектоники желали узнать о будущем противнике как можно больше. Я рассказал им, что наши аристократы носят перстень, который доказывает их положение в обществе. И если Гнея Кудряша взяли в плен, это означало, что Нестедум – их генерал Нестедум! – хорошо выдрессировал своих солдат. Таким образом, они знали, что смогут обменять Гнея Юния (и, предположительно, других захваченных в плен патрициев) на то, что могло их интересовать в тот или иной момент. Но какую выгоду могло искать такое своекорыстное и не склонное к переговорам племя, как тектоники? Я предпочел не думать об этом и залить раздумья вином.

С тех пор как до нас дошли вести о трагедии, Цицерон носил траур. Это можно было считать выражением безукоризненного патриотизма, но я расценивал его по-другому. Мой родной отец стал казаться мне существом невероятно слабым и лицемерным. Почему он хотел казаться столь удрученным? Его так опечалила гибель консульской армии? Или, может быть, причиной была забота о своей политической карьере? Ведь именно он организовал бессмысленную экспедицию в Африку, и поэтому его считали не менее виновным в разгроме войска, чем Пауло. А теперь, когда предложить ему было больше нечего, когда армию уничтожили враги, он пребывал в нерешительности и напускал на себя отсутствующий вид. Он, великий Цицерон, не знал, что делать дальше.

А я? Как мог поступить я? Проще всего, наверное, было бы осудить его решения и заявить с укором: «Я же тебе говорил!» Он вполне это заслужил, но у меня не поворачивался язык: обычно это отцы так выговаривают своим сыновьям, а не наоборот. И поскольку я не мог высказать ему всю правду, но и молчать не хотел, мне оставалось только поступить так, как поступают многие люди в подобных обстоятельствах: я напился в дым.

Я был так пьян, что разгуливал по дому нетвердой походкой. Мне хотелось отправиться в постель, но не в одиночестве, а с какой-нибудь из женщин Богуда, которые бродили по нашим комнатам и коридорам. К несчастью, они замечали мое прискорбное состояние и избегали меня. Вспомни, Прозерпина, что наш дом был полон женщин нашего гостя и все они были тщательно укутаны с ног до головы. И все от меня ускользали, пока мне не удалось поймать одну из них за руку. Как ни странно, она не попыталась вырваться, и я увел ее к себе в спальню. Но там случилось нечто невероятное.

Я растянулся на постели, такой пьяный, что видел не одну, а две женские фигуры, и грубо приказал ей раздеться. Женщина подчинилась. И тут, Прозерпина, из-под покровов показалась она – Ситир. Ситир Тра оказалась в моей комнате!

Возможно, она уже несколько дней бродила по нашему дому, полному женщин, скрытых под покрывалами. Ситир могла обойти все наши комнаты и сады в такой одежде, и никто бы ее не заметил. Но сейчас, когда она сбросила свой карнавальный костюм, никаких сомнений не оставалось: это была она, Ситир. Ее обнаженное тело, ее маленькие груди, разделенные татуировкой косого креста, ее венерин бугорок, безволосый, как и ее череп. Это была она, собственной персоной, и ее ярко-зеленые глаза в ту ночь смотрели на меня сурово и беспощадно.

Я попытался что-то сказать, но язык у меня заплетался. Она сама начала разговор.

– Я принесла тебе известия от Либертуса, – сказала она. – Он просил передать тебе вот что.

В ночном мраке Ситир казалась статуей, которая говорила со мной из темного угла комнаты. Ее голос звучал безразлично, словно издалека. На самом деле она просто повторяла заученные наизусть слова.

– Либертусу известна твоя история, – сказала она. – Он знает, что семь лет назад ты стал первым римлянином, который столкнулся с первыми тектонами. Либертус осведомлен о том, что тогда твое поведение было безупречным и что ты поднял людей на борьбу с чудовищами, которые обитают в подземном царстве смерти. В день битвы ты потерпел поражение, и чудовища увлекли тебя в бездонный колодец, в глубины ада. Благодаря чуду ты вернулся на землю живым, как те мертвецы, которых оживляет богиня Прозерпина. И что теперь? Как ты используешь свою жизнь? Никак.

Ситир замолчала, а потом закончила послание, которое поручил передать мне некий Либертус:

– Семь лет тому назад ты был мальчишкой, но повел себя как настоящий мужчина, а теперь ты мужчина, но ведешь себя как мальчишка.

Я попробовал подняться с постели. Мне было наплевать на этого Либертуса, на интерес, который он проявлял к моей жизни, и на его высокопарные слова. Меня волновала только она, она. Я хотел сказать ей, что люблю ее, что там, в преисподней, среди ужасов, которые не поддаются описанию, меня спасла только эта любовь. Но от выпитого вина язык мой заплетался, а стоило мне подняться на ноги, как я тут же споткнулся и растянулся во весь рост на полу. Ахиям не нравились пьяницы, и слова, которые она произнесла, не были продиктованы Либертусом, а были ее собственными:

– Посмотри сам, ты как младенец – даже ходить не умеешь.

Сил у меня хватило только на то, чтобы лежа на полу с мольбой протянуть к ней руку. Она присела на корточки совсем близко от моего лица и стала меня рассматривать, как какую-то диковинную зверушку.

– Ситир…

Больше ничего произнести я не сумел. Ситир уходила, она уже приблизилась к окну. Я в отчаянии уткнулся лбом в пол и заплакал. Патриции не плачут. Но я рыдал, закрыв лицо рукой. И тут она отошла от окна и вернулась, чтобы меня утешить. Ситир коснулась моей руки пальцами, которые сжали мои точно так же, как в тот день, когда тектоны утащили меня в Логовище Мантикоры и она не смогла им помешать. Я взглянул на нее.

– Ты уже сказала мне все, что велел передать мне Либертус, – сказал я, – но что мне может сказать Ситир Тра?

Я увидел на ее лице то же самое грустное-прегрустное беспомощное выражение: она смотрела на меня точно так же семь лет тому назад у Логовища Мантикоры. На сей раз Ситир сказала мне ласково слова, причинившие мне боль:

– Возвращайся, птенчик. Ты до сих пор остаешься там, внизу.

И она выскочила через окно, словно кошка.

На следующее утро голова у меня раскалывалась, точно по ней долго били молотом. И по сердцу тоже. Ситир был жива. Но что означал ее тайный визит? Я ничего не понимал.

Расположившись в саду, я начал завтракать в полном одиночестве, если не считать сопровождавших меня головной боли и отвратительного настроения, но чуть позже ко мне присоединился царь Богуд. Он хотел знать мое мнение о случившемся, потому что был чрезвычайно обеспокоен и имел для этого веские основания: разбив консульскую армию, тектоники направлялись прямо к его владениям. Их конечной целью был, разумеется, Рим, но, чтобы добраться до этого города, сначала они пересекут Мавретанию и разрушат все на своем пути. И ничто не могло защитить его народ от челюстей тектонов. Как он должен поступить?

– Ты царь, – сказал ему я. – Я никогда еще не говорил царям, что им делать, а чего не делать.

– В таком случае, мой друг Марк, – настаивал он, – скажи, что сделал бы ты?

Он был моим другом, поэтому я откровенно изложил ему свое мнение:

– Мой друг, царь Богуд, я бы велел своим близким немедленно покинуть дом, как бы дорог он им ни был. Потом я бы велел своему народу срочно покинуть столицу царства, Тингу, как бы эти люди ее ни любили. Я бы приказал им взять с собой только все необходимое, скрыться на самой высокой вершине Атласа и оставаться там, пока война не закончится. Если род человеческий выйдет из нее победителем, они смогут вернуться, когда захотят, а если мы потерпим поражение, после Конца Света жизнь для людей будет возможна только в отдаленных краях, недоступных взору чудовищ, и на самых высоких горах, куда тектоны не смогут проложить свои туннели.

Я дал Богуду время обдумать мои слова, а потом продолжил:

– После этого, когда мои близкие и мой народ окажутся в надежном убежище, я бы возглавил свое войско или, по крайней мере, ту его часть, которая может быть особенно полезной в этой борьбе за выживание рода человеческого, – нумидийскую конницу. Собери их, царь Богуд, вооружи и снабди всем необходимым и всадников, и лошадей. А потом присоединись к легионам Республики. Я бы поступил именно так.

Он внимательно меня слушал. А я добавил:

– И не забудь об ахиях. Постарайся созвать всех, которые странствуют по твоим владениям. Их будет немного, ибо Мавретания – страна небольшая, но они у вас есть. На сегодняшний день, как тебе известно, ахии разделились на два лагеря из-за некоего подобия религиозной гражданской войны, но и те и другие согласятся сражаться с тектониками. А раз они согласятся сражаться, им лучше действовать вместе с войсками, а не поодиночке и по собственному усмотрению, как они это делают обычно. Будь с ними любезен и вежлив. Их нельзя заставить присоединиться к армии силой, поэтому прояви к ним искренние добрые чувства и, в первую очередь, будь справедлив – как с ними, так и со всеми остальными людьми, потому что они желают одного: восстановить справедливость в этом мире. В конце концов, тебя же называют Богуд Справедливый. Пойми и полюби ахий и используй их против тектонов, потому что единственные человеческие существа, которыми тектоники восхищаются, которых уважают и боятся, имея для этого все основания, – это ахии.