Альберт Пиньоль – Молитва к Прозерпине (страница 62)
Тритоны их просто смяли. Я уже упоминал, Прозерпина, что по своим размерам тритоны уступали лошадям и были приблизительно на одну треть меньше наших скакунов. Но человеку, который впервые сталкивался с ними, их вид – четыре лапы и длинный змеиный хвост – внушал ужас. И по правде говоря, Прозерпина, для римлян из экспедиции Пауло первая встреча с тритонами стала последней.
Люди оказались зажаты между тектонскими всадниками и морскими волнами. Они не успели даже как следует разглядеть нападавших на них чудовищ: те атаковали их со страшным шумом, скрежетом и воем. Если ты помнишь, Прозерпина, на боках у тритонов были странные наросты, напоминавшие раковины крупных устриц, – тритоны начинали бежать быстрее, эти наросты открывались и издавали жуткие стоны, будто сотни ослепленных Полифемов[81]. А теперь представь себе, что двадцать тысяч тритонов, у каждого из которых было по три, четыре или даже пять таких раковин, бросаются на берег. Этот адский вой на всю жизнь запомнился немногочисленным солдатам, выжившим в тот день. Легионеры и оглянуться не успели, как чудовища на них набросились.
Начался хаос. Тектоники прокатились волной над консульской армией, рубя тела легионеров своими зазубренными мечами и прокалывая насквозь своими копьями. Все усилия центурионов выстроить войска оказались тщетными, а присутствие жителей поселка, рабов и иных людей, сопровождавших армию, внесло еще больше сумятицы. Особенно отличились гребцы, которые, по обыкновению, спустились на берег немного отдохнуть. Люди зачастую думают, будто легионеры не расстаются со своим оружием, но это не так. Во время походов и путешествий их меч-гладий, щит, шлем и прочие доспехи едут в повозках, а если транспорт осуществляется по морю, люди и их оружие находятся друг от друга еще дальше. Когда тектоны пошли в атаку, большую часть оружия даже не успели доставить с кораблей на берег.
Через несколько минут повсюду над пляжем раздавались вопли и стоны. Многие легионеры срывали листья пальм и махали ими над головами, ибо во всем мире этот жест означал, что солдаты сдаются на милость победителя. Несчастные думали таким образом спасти по крайней мере свои жизни. О, как жестоко они ошибались! Я мог бы объяснить им, что в мире тектонов самого понятия капитуляции просто не существовало.
Тысячи беззащитных людей сгрудились на песке, а на них набросились двадцать тысяч чудовищ с тремя рядами зубов в каждой пасти и разорвали несчастных живьем в буквальном смысле этого слова. К страшному пиршеству присоединились и тритоны.
Мне кажется, я тебе еще не рассказывал, Прозерпина, что ездовые животные тектонов – тритоны – тоже питались мясом. С одной стороны, это создавало дополнительные трудности в походах, но с другой – зверь, пожирающий человечину, всегда более свиреп, чем тот, который ест овес. Освободившись от всадников и уздечек, которые их направляли и ограничивали, тритоны тоже накинулись на тех, кто сдавался на милость врага.
Сотни солдат в отчаянии бросились в море, чтобы попытаться вернуться на корабли, но это удалось лишь немногим. На самом деле, если бы чудовища не поддались искушению
Я уже говорил тебе, что гребцы с большинства судов успели сойти на сушу. Те немногие, которые еще оставались на своих местах, увидев кровожадную толпу чудищ, предпочли поднять трапы и удалиться от берега. Их поведение нельзя назвать геройским, но понять этих людей не составляет труда. Самое обидное заключалось в том, что отплывать подальше не было никакого смысла: тектоны не выносили соленой воды, от нее у них на коже появлялась сыпь, которая нестерпимо чесалась. И если соприкосновение с морскими волнами длилось достаточно долго, их кожа просто таяла, подобно воску. Именно поэтому они не стали преследовать тех солдат, которые пытались скрыться от них вплавь. Только кто-то из всадников направил своего тритона в море и попытался поразить своим копьем беззащитных пловцов, но, как только вода достигла его коленей, он сразу повернул своего скакуна назад к берегу. Римляне ничего об этом свойстве кожи врагов не знали.
Одним словом, таков был страшный конец экспедиции консульской армии, отправленной в Африку. Все солдаты погибли, и в живых осталась лишь горстка моряков, которые с позором вернулись в Рим на пустых кораблях. Никто из них не мог забыть последнюю картину, увиденную ими, пока корабли удалялись. Море у берега кишело людьми – сотнями, а может быть, и тысячами людей – и напоминало кипящую кастрюлю: несчастные махали судам, перед тем как захлебнуться и утонуть, потому что не могли ни вернуться на песок, ни плыть в открытое море. Мольбы о помощи и крики страдальцев поднимались к небесам, но ни один корабль, Прозерпина, не изменил своего курса.
Известие о поражении вызвало в Риме волну скорби и недоумения. У плебса и патрициев, свободных людей и рабов наконец открылись глаза: кротики оказались не каким-то далеким, гротескным и даже забавным врагом, а полчищем чудовищ, движущимся в сторону Рима медленно, но непреклонно. Пока они были далеко, но наступали на нас, желая сожрать наш мир. На самом деле, тектоны означали конец нашего мира, Конец Света.
Что касается меня лично, я попытался найти кого-нибудь из тех, кто выжил после трагедии, потому что хотел узнать о судьбе моего друга Гнея Юния. Ты, наверное, помнишь, Прозерпина, что он взошел на корабль, не послушав моего совета. Мне удалось найти моряка, который поделился со мной сведениями о Кудряше, получив за свой рассказ двадцать сестерциев. Вдобавок он потребовал, чтобы я угостил его самым экзотическим и дорогим блюдом того времени – похлебкой из колена жирафа.
– Как же, как же, я прекрасно помню этого Гнея Юния, он плыл на моем корабле, – рассказывал мне моряк, обгладывая кость жирафа. – Парень со светлыми кудряшками. Он все время всех веселил, шутил и целый день рассказывал анекдоты. Знаешь, почему у сатиров такой длиннющий член? Потому что в мире должно быть что-нибудь подлиннее, чем речь Цицерона!
И он сам долго хохотал над этой шуткой. (Как ты можешь догадаться, Прозерпина, я не сказал ему, что Цицерон – мой отец.)
Из рассказа моряка следовало, что Гнею страшно не повезло. В день высадки на проклятом берегу он был болен и лежал на матрасе в своей каюте. А это означало, что Кудряш легко мог спастись: если бы у него был жар, он бы просто не сошел с корабля. Но, узнав, что армия сходит на берег, наш легкомысленный и беспечный искатель приключений решил, что ему необходимо участвовать в этой операции.
Он так ослабел от лихорадки, что двум сервусам пришлось помогать ему при высадке. Во время атаки тектонов моряк потерял его из виду, но потом, когда случилась трагедия и корабль медленно уходил в море, он снова увидел Кудряша издали. Весь песок был покрыт трупами, тектоны и тритоны топтали их, рвали на куски и пережевывали их кости. На краю берега виднелась небольшая горка, сложенная из трупов римлян. Тектоники окружили ее и пожирали мертвецов, с жадностью и вожделением пережевывая куски мяса. И вдруг из груды тел вверх вытянулась рука: это был Кудряш. Он остался жив и показывал врагам свой перстень патриция. К вящему удивлению моряка, Гнея вытащили из кучи трупов и куда-то унесли. Ему здорово досталось, но он был жив, и тектоны его не съели. Больше ничего моряк не увидел.
В тот вечер, придя домой, я напился. Мне не хотелось ни с кем разговаривать. В те дни чувство собственной беспомощности, мысли о том, что я ничего неспособен изменить в ходе событий охватывали меня с такой силой, что я слишком часто пытался заглушить их излишними возлияниями. (Чтобы заглушить запах винного перегара, я жевал листья лавра. Однако мой отец был слишком умен, и провести его мне, естественно, не удавалось: он нередко спрашивал с иронией у Деметрия, не выпил ли опять Марк лаврового вина.) Я думал о Гнее. Ты уже знаешь из моего рассказа, Прозерпина, что тектоники не имели понятия о сдаче в плен, однако не стали есть его, а увели с собой. Может показаться, что сей факт противоречит сказанному мной раньше, но это не так.
Тектоны действительно не сдавались сами на милость победителя и не брали в плен солдат противника. (Они разве что сохраняли жизни тем, кого направляли в тыловой обоз войска или на гигантские фермы, производившие мясо, о которых я из жалости к тебе, Прозерпина, предпочитаю не рассказывать.)