Альберт Пиньоль – Молитва к Прозерпине (страница 53)

Тектоники готовились напасть на род человеческий, и ими двигал неутолимый голод, сомнений в этом не было, но они могли бы искать пищу в местах менее опасных. Их решение завоевать нас было продиктовано еще одной причиной. Какой? Они не думали о чести или о славе – для них этих понятий не существовало. Идеи власти или подчинения соперников также совершенно их не занимали.

Нестедум и тектоники желали захватить поверхность земли ради красоты. Войска республики подземелий решили атаковать своды над своими головами, потому что в таком плане были величие и красота. И чем больше боли им удастся причинить роду человеческому, чем больше людей испытают их новые изощренные пытки, тем большее удовлетворение испытают они сами. Чужое страдание возвышало этих чудовищ.

Я их ненавидел, не мог не испытывать этого чувства. По сути дела, было бы недостойно и низко не питать к ним отвращения. А особенно я ненавидел Нестедума – за страдания, причиненные мне, и за ту боль, которую он хотел причинить всему человечеству. Я был уверен, что именно он возглавит поход. Кто, как не он?

Когда я закончил рассказ об огодикусах, старый и почтенный философ посмотрел на меня долгим и проницательным взглядом. Я не мог точно знать, что старик думает обо мне и моей истории, но мне казалось, Прозерпина, что если вначале он был настроен скорее скептически, то теперь постепенно склонялся мне поверить, положиться на меня. Но тут у меня некстати вырвалось несколько слов из тех, какие способны привести к краху целые империи.

Мое описание всех ужасов подземного царства так поразило философа, что он в изумлении произнес: «О Юпитер и все божества!» – или что-то подобное. А я в эту минуту совершил ошибку, которая свела на нет почти целую неделю разговоров и откровений.

– О нет, богов не существует, – вырвалось у меня машинально.

– Что?

– Богов, во множественном числе, нет. Есть только один Бог, и живет он не на Олимпе или еще какой горе.

– Неужели?

– Он пребывает в центре Земли.

– Ну да, конечно…

В эту минуту я должен был почувствовать его мгновенный скепсис, но меня одолевала усталость, страшная усталость. Меня безумно утомили эти шесть дней постоянных допросов, и вдобавок шести дней отдыха было недостаточно, чтобы прийти в себя после семи лет плена, скитаний и бедствий в недрах подземного мира.

– Мне довелось говорить с ним, – сообщил я. – Это не очень сложно.

– Неужели? И о чем же вы говорили?

– Видишь ли, как ты прекрасно понимаешь, мое положение было достаточно отчаянным. Вероятно, я мог бы задать один из тех извечных вопросов, которые волнуют дух и разум людей, но в тот момент мне хотелось одного – добраться до дома. Поэтому я спросил его только, каким путем идти, чтобы оказаться в Субуре.

– И что же тебе ответил этот бог всех богов?

– Ну, видишь ли… – пробормотал я. – Он сказал мне: «Марк, иди наверх».

Сейчас, Прозерпина, эта сцена кажется мне ужасно смешной и гротескной. Я пытался убедить великого мыслителя столицы мира в том, что весь римский пантеон – нелепая выдумка и что существует лишь одно верховное божество, а в то время это утверждали только такие экзотические народы, как иудеи. К тому же я рассказал, что посетил этого Бога, как плебей посещает своего патрона, и самый ценный совет, который дал мне этот высший всевидящий разум, состоял в том, что из глубин земных недр можно выбраться, лишь направляясь наверх.

Я понял, что этому рассказу он не поверил, решил исправить положение, но только больше все испортил.

– Если быть откровенным, – сказал я, – должен тебе сказать, что этот божественный совет мне не сильно помог.

На этом наши разговоры и закончились. На следующий день почтенный философ вернулся в наш дом в Субуре, но для того, чтобы поговорить с моим отцом, а не со мной. Я застал их в саду, когда они беседовали, прогуливаясь по двору. Меня скрывала от них большая пальма, поэтому они меня не заметили. И вот так штука: мой собеседник, с которым мы провели все эти дни, оказался не сенатором и не философом, как я предполагал, а врачом, нанятым Цицероном.

– Он страдает расстройством весьма необычным, – говорил этот врач моему отцу, – но я встречал подобные случаи. В основе их лежит стыд.

– Стыд?

– Именно так. Там, в пустыне, его, наверное, взяла в плен какая-то шайка разбойников-кочевников. Представим себе все унижения, которые ему пришлось претерпеть. И он придумал весьма сложную фантастическую историю, чтобы скрыть за ней свой позор.

Я не удержался и вышел из-за дерева:

– Отец! Почему ты мне не веришь? Я послал тебе когтистую лапу тектоника и его отрубленную голову!

Они посмотрели на меня и даже не удостоили ответом. Меня глубоко поразило то, что врач вынес свое заключение, словно меня перед ними не было.

– Тебе следует радоваться, – сказал врач Цицерону, не обращая на меня ни малейшего внимания, – потому что это болезнь аристократов. Рабам и плебеям, которых мораль вовсе или почти не интересует, не нужно скрывать свой позор.

Мне хотелось умереть. Ради этого я пережил столько смертельных опасностей? Чтобы после моего возвращения мне не верил даже мой отец? О Рим! Все мои попытки были тщетны: таракана нельзя предупредить о том, что его вот-вот раздавят; сколько ни старайся, таракан никогда не поймет, что такое нога.

Я подошел к врачу, схватил его за горло и сжал пальцы. Он смотрел на меня с ужасом.

– Я явился из краев, где противник ест на завтрак человеческие яйца. Мне пришлось побывать на такой глубине, где нельзя сказать «там, внизу», потому что спуститься ниже невозможно. – Мои пальцы сжались еще сильнее. – А ты говоришь, что я вру, потому что хочу скрыть какие-то стыдные подробности, как напуганная до смерти девчонка!

Врач запищал, и Цицерон вступился за него:

– Марк!

Мой родной отец смотрел на меня как на вора, застигнутого на месте преступления.

Эту сцену прервал наш домашний раб, дряхлый и верный Деметрий. Он быстро – насколько позволяли старые кости – выбежал в сад и упал на колени:

– Доминус, доминус! Ужасная новость! Случилась страшная беда, весь Рим в ужасе! – (Мы все втроем замерли и не отрываясь смотрели ему в рот.) – Из Африки приплыл корабль и привез невероятную весть. Этой провинции больше нет! Африки больше не существует!

– Деметрий! О чем ты говоришь? – заволновался мой отец.

– О чем же еще ему говорить? – сказал я. – О тектониках. Они уже здесь.

Тебе стоило бы увидеть выражение их лиц, дорогая Прозерпина. Особенно физиономию врача.

Моряки и пассажиры маленького судна, прибывшего из Африки, принесли с собой новости: войско чудовищ напало на Утику и уничтожило пятнадцать тысяч ее жителей – вернее, сожрало их всех.

А теперь разреши мне, дорогая Прозерпина, сделать небольшое отступление. Оставим на некоторое время тектонов и падение Утики, чтобы я мог рассказать тебе о событиях, которые произошли несколькими годами раньше в этой же самой провинции. Вернемся ненадолго к африканскому восстанию таинственного Либертуса. Ибо, как рассказал мне Цицерон некоторое время назад, Либертус и его войско оборванцев подошли к стенам Утики, которая в то время подчинялась Риму.

Восстание зародилось в сельской местности, в самой глубинке провинции. Некий Либертус призывал ни много ни мало к свержению правительства республики. Он не был простым главарем мятежников, командовавшим более или менее многочисленным войском нищих. Нет. Согласно известиям, которые до нас доходили, Либертус был скорее неким просветленным мистиком на службе у великой идеи: Рим должен быть разрушен по той простой и ясной причине, что Рим – это зло.

Мне бы хотелось, дражайшая Прозерпина, чтобы ты поняла, насколько необычными были подобные мысли. Республика не раз переживала восстания рабов. Но даже самый популярный вождь самого успешного восстания, Спартак, не осуждал рабовладения, никогда даже не ставил этот институт под сомнение. Он хотел лишь уйти куда-нибудь за пределы земель, где властвует Рим, – на Понтийское море или даже еще дальше – и жить там себе по-царски. И, как любой царь, владеть множеством рабов. А все потому, что нашим рабам не нравилось только быть рабами, а ненависти к самому рабству они не испытывали, точно так же как бедняки не питают ненависти к богатству, а просто не хотят быть бедными. Так вот, этот Либертус ставил вопрос столь же кардинально, сколь и оригинально: он считал, что рабство – источник человеческих несчастий. А следовательно, необходимо было ликвидировать этот институт единственным возможным способом – искоренить это зло, разрушив сам Рим.

Дело было так: Либертус завоевал популярность, взывая к людям сначала в пустыне, а потом в африканских латифундиях. К нему присоединялись все новые и новые последователи, и эта армия начала нападать на виллы на севере Африки. Они убивали господ и освобождали рабов, многие из которых вставали под знамена Либертуса (не забудь, Прозерпина, что в Африке условия жизни рабов были особенно тяжелыми). Когда армия Либертуса стала достаточно многочисленной, он напал на столицу провинции, Утику – город, который мы уже хорошо знаем.

Поначалу губернатор Сил Нурсий не особенно беспокоился. У рабов не было ни осадных орудий, ни инженеров, сведущих в полиоркетике и способных таковые построить. Второй способ захвата осажденного города состоял в том, чтобы обречь его жителей на голодную смерть, но в данном случае это было невозможно, потому что у Либертуса не было флота, который мог бы заблокировать порт, а Нурсий ожидал спасения – в виде провизии и военной поддержки – именно со стороны моря. Таким образом, он спокойно спал, ожидая, что Рим пошлет ему войска, которые снимут с города осаду.