Альберт Пиньоль – Молитва к Прозерпине (страница 43)

Я предупредил этого человека, что нам угрожает страшная опасность, и рассказал ему об ужасных тектониках, которые едят своих соплеменников и людей и собираются уничтожить и разрушить все в нашем мире. После этого я велел ему немедленно предоставить мне всех мужчин, способных держать в руках оружие, – и свободных граждан, и рабов – и предупредил, что в противном случае наступит Конец Света. Уверяю тебя, Прозерпина, я говорил голосом разума и сердца, и моя страстная речь была ясной и убедительной. Однако его ответ меня смутил. Почему его слова, произнесенные в ответ, произвели на меня столь странное впечатление? Может быть, он мне не поверил? Или слишком испугался, чтобы начать действовать? Или не доверял мне и считал сумасшедшим? Нет. Реакция этого персонажа была гораздо гнуснее, его подлость поразила бы любого: он ответил, что все это его не касается.

Я не верил своим ушам. Как мог Конец Света его не касаться? Я был человеком благородным, сыном самого Марка Туллия Цицерона, предки отвечали за мои слова! Такой человек, как я, не стал бы спускаться в самую глубину его вонючей шахты ради какой-нибудь ерунды.

– Ты, наверное, не понял моих слов? – настаивал я. – Все будет разрушено. И пойми, что «все» – это и твоя шахта, твоя жизнь, твой род, твои дети и дети твоих детей. Все погибнет! Погибнет без следа!

Я взял тройной светильник и поднес его к лицу хозяина рудника, чтобы убедиться, не сошел ли он с ума. И тут наконец я понял, в чем дело. Дело было вовсе не в том, что он меня не понимал или не верил мне. Все оказалось гораздо хуже, Прозерпина: этот человек не кривил душой, просто этот вопрос его не беспокоил.

Его мирок был таким же тесным, как эта подземная комната. Он изворачивался и придумывал всякие отговорки вроде того, что этими делами должен заниматься губернатор. Я подумал, что жадность поработила этого человека, приковала его к проклятой шахте. Тектоники поднимались на поверхность земли, чтобы сожрать всех нас, богатых и бедных, свободных и рабов. Но сколько бы я ни старался, мне бы не удалось доказать ему, что он пребывает в глубинах более темных, чем те, где обитали тектоны. Даже рабы Эргастера сразу все поняли! Нечасто приходилось мне так раздражаться, и больше всего меня бесило то, что от моего раздражения никакого толку не было.

– Доминус, пойдем отсюда, – сказал мне шепотом Сервус.

Действительно, такое решение казалось самым разумным, и на этот раз хозяин послушался раба.

Ситир и Куал ждали нас наверху, в хижинах, где лежали больные. Ахия поила их водой из фляги, сделанной из тыквы, и сопровождала этот акт милосердия песенкой, похожей на колыбельную, на архаичном языке богини Геи. Ее мелодия казалась примитивной и древней. Лучи солнца пробивались через трещины в глинобитных стенах и через сухие стебли тростника, и я подумал: «Как эта женщина прекрасна!» Может быть, такая мысль пришла мне в голову потому, что ее обнаженная, могучая и полная жизненных сил фигура так сильно отличалась от тел полумертвых калек. Ситир старалась совершенно зря, потому что эти люди уже почти совсем покинули наш мир.

Я был так раздосадован провалом своих планов на руднике, что не смог удержаться, и мои слова выдали мое недовольство:

– Что ты будешь делать, когда вода в твоей тыкве кончится, а рудник не перестанет выплевывать умирающих? В пустыне нет колодца, который мог бы утолить такую жажду.

Как это ни удивительно, Сервус поддержал меня.

– Ты прав, – сказал он. – Со страданиями, причиняемыми этим рудником, покончит не милосердный поступок, а справедливое мироустройство. Все рабы почитают ахий. Но хотя считается, что ахии борются за справедливость, они не могут ничего сделать против хозяев рудников, потому что тех охраняет закон. Как же легко и полезно для знатных римлян терпеть таких воителей свободы и справедливости, как ахии, – обратился он с укором к Ситир, – зная, что вы никогда не подвергнете сомнению выгодный им порядок, источник всех несправедливостей и угнетения! И как грустно видеть, что бедняки и плебеи вас обожают, хотя на самом деле вы способны только разоружать каких-то жалких бандитов с большой дороги.

Мне вспоминается, что Ситир ему что-то ответила, но я не обратил внимания на ее слова, поскольку моя голова была занята другим – например, размышлениями о том, как следует действовать, чтобы спасти мир. Если бы я мог знать, как дальше станут развиваться события, я бы проявил больше интереса к их разговору.

Печально опустив головы, мы пошли обратно в наш лагерь под Большой акацией, но, пройдя половину пути, столкнулись с группой людей.

Это были заключенные. Представь себе, Прозерпина, металлический брус, от которого отходят цепи с кандалами. По обе стороны бруса, медленно двигавшегося вперед, шло равное количество пленников со стальными браслетами на щиколотках. Их было человек двадцать, а сопровождали эту колонну четверо стражников, и тот, что возглавлял шествие, ехал верхом. Мы сразу поняли, куда они направляются: этим заключенным предстояло стать жертвами серебряного рудника. Поскольку они двигались нам навстречу, мы столкнулись лицом к лицу. В те минуты я был так разгневан и так жаждал мести, что со мной не могла бы равняться сама Тисифона[60].

– Ты здесь главный, правда? – спросил я всадника на коне и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Освободи их и не вздумай мне перечить, потому что сегодня мое терпение на исходе и я не потерплю и слова возражений.

Несмотря на мои слова, он попытался открыть рот. И надо тебе сказать, Прозерпина, что мне даже не пришлось отдать приказ: Ситир горела желанием действовать. Она применила прием из арсенала ахий: вцепилась всей пятерней в морду лошади с такой точностью, что животное упало на землю без сознания, но целое и невредимое. Я выхватил у упавшего всадника палку и отлупил его с такой яростью, какой он, возможно, и не заслуживал. Увидев эту сцену и большие косые кресты, вытатуированные на груди и на спине Ситир, остальные трое стражников бросились врассыпную, как воробьи при виде кота.

Куал и Сервус освободили пленников от кандалов, и те не могли поверить своей неожиданной удаче. Одни принялись танцевать, другие обнимались со слезами на глазах, словно братья, нашедшие друг друга после долгой разлуки, а большинство упало на колени, вытянув раскрытые ладони вверх, закрыв глаза и подняв лица к небесам, вознося благодарность разнообразному сонму божеств в громогласных молитвах. То была картина истинного счастья! И ликовали они не зря: их только что спасли у самых ворот царства Аида на земле.

Таков был результат нашего доброго дела. К несчастью, Прозерпина, я уже говорил тебе, что наш поход на серебряный рудник оказался неким подобием комедии-ателланы. Так вот, пьеса на этом не закончилась.

Я выбрал в качестве трибуны большой камень и поднялся на него.

– Единственным недостатком людей, который оскорбляет всех богов, является неблагодарность, – заявил я освобожденным пленникам. – Слушайте меня внимательно, и я объясню, как вы можете использовать жизнь, подаренную вам богами.

Я объяснил им, какая смертельная опасность угрожала Африке и всему миру, и потребовал, чтобы они следовали за нами в лагерь у Большой акации.

Самым обидным, Прозерпина, было то, что они не стали ни соглашаться с моим предложением, ни возражать мне. Эти люди просто не послушали меня. Когда они увидели стражника, сброшенного с коня на землю и избитого его собственной палкой, они набросились на беднягу с палками и камнями в руках, сорвали с него одежду и сами в нее нарядились. Закованные в кандалы пленники оказались не старыми рабами, а самыми отъявленными преступниками. Когда я решил вмешаться, они все обратились против меня.

– Пошел ты в задницу Баала со своей войной против подземных войск! – орали те, что меньше других стеснялись в выражениях.

И поскольку я еще пытался убедить их сражаться на нашей стороне, они вооружились самым древним оружием. В этой пустыне почти ничего не было, кроме камней, зато уж их было превеликое множество. На наши головы обрушился настоящий каменный ливень. Сервус и Куал бросились наутек, а Ситир подбежала и обняла меня, словно живой щит. Но к этому времени ахия уже покорила мое сердце, и честь патриция велела мне защищать женщину от нападения.

Как часто, Прозерпина, подлость соседствует с нелепостью. Темный Камень Ситир Тра пришел в движение, и темная патока начала покрывать ее кожу, чтобы защитить ахию от ударов. Однако я настаивал, желая защитить ее, а она пыталась закрыть меня, и мы никак не могли распутать наши руки под нескончаемым градом камней.

– Что ты делаешь?! – воскликнула она. – Дай мне прикрыть тебя!

– Нет! – возражал ей я. – Моя мужская гордость обязывает меня защищать тебя!

Тем временем на нас обрушился такой шквал камней, что нам понадобились бы сотни щитов, чтобы от него укрыться. И наконец Ситир приняла самое разумное решение: она сжала одной рукой мой затылок и заставила бежать впереди себя. Так мы и скрылись от града камней, которым осыпали нас люди, обязанные нам своей жизнью и свободой.

Очень скоро мы оказались в тени Большой акации.

Перипатетики[61] – это «прогуливающиеся». Их называли так, потому что они слушали лекции философа, прохаживаясь по двору академии. Они шагали в поисках истины, а я совершил поход по пустыне в поисках изначального элемента, необходимого для открытия любой истины, – людей. Не стоит и говорить, что моя экспедиция не достигла своей цели: пользы от нее было мало.