Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 83)

– Какая удручающая картина! Как деградировал этот несчастный народ! Их жизнь ограничивается ненавистью к соседям и строительством укреплений для их грязных поселков.

– Вы говорите о маори? – поинтересовался я. – Или размышляете о королевствах Европы? Хочу вам напомнить, что я зарабатывал себе на жизнь, возводя гораздо более смертоносные стены, а также защищал их или атаковал бастионы, находясь на службе в войсках, которые производили куда более серьезные разрушения.

Вокруг нас были люди, и Бэнкс предпочел удалиться, потому что посчитал мою речь издевательством.

Называть pah маори просто кучкой частоколов было бы так же неверно, как говорить, что Вобан просто складывал груды камней. Наши крепостные стены и сооружения маори являлись отражением и образным выражением мира ненависти, убогости и столкновений людей, но в то же время говорили о провидении человека и его способности испытывать нежные чувства. Люди воздвигали крепости из любви к тому, что находилось внутри этих стен, и были готовы на любые жертвы ради их защиты. И не является ли эта цель единственным законным предназначением любого укрепления? Доказательством того, что маори не были тупыми и отсталыми существами, служило то, что они открыли для нас ворота. Как мог Бэнкс судить их с таким презрительным высокомерием?

Благодаря беседе с маори мне удалось раскрыть одну историческую тайну. Поскольку туземцы постоянно жили в условиях войны, все взаимоотношения их групп определялись военным уставом. Сто лет тому назад Тасман стал жертвой этих строгих законов, поэтому не следует судить поступки местных жителей строго.

Трубы маори были отнюдь не приветственным сигналом, а предупреждением: «Не вздумайте с нами сражаться». Если бы шлюпка Тасмана направилась к берегу в почтительной тишине, а команда на ней низко склонила головы, весьма вероятно, что «Индевор» Кука пристал бы к берегу голландской провинции. Но когда с корабля ответили сигналами горнов, туземцы сочли, что Тасман решил принять бой. То, что случилось потом, было столь же трагично, сколь неизбежно.

Разрешите мне воспользоваться моментом, пока моя дорогая и ужасная Вальтрауд не начала разглагольствовать о добродетелях «благородного дикаря», и описать также некоторые не столь идиллические черты новозеландцев. Одно дело – понять иной народ, и совсем другое – проникнуться к этим людям любовью. От маори следовало держаться подальше, потому что они рубили головы своих врагов при первом удобном случае и с аппетитом лакомились их мозгами. Не надо было даже сражаться с ними, чтобы испытать ужас: мне не доводилось видеть ничего более жуткого, чем их воинственные танцы. Их зверские темные лица, огромные, как блюда в каком-нибудь дворце, украшала татуировка в виде спиралей и полос разных тонов. Перед битвой их отряды собирались вместе и выкрикивали хором слова военных гимнов, потрясая боевыми палицами. При этом бойцы так раскрывали глаза, что они чуть не вываливались из орбит, и высовывали длиннющие, побольше коровьих, языки. Увидев этих дикарей, человеку хотелось броситься в море и плыть без остановки, пока не покажутся вдали берега Европы. Одним словом, в приличное общество в такой компании вас бы не допустили.

Прошло не более получаса с тех пор, как ушел Бэнкс, когда меня начало одолевать неприятное предчувствие. Я спустился в глубокий ров, окружавший поселок, и замерял его, когда меня окликнули:

– Ах, Марти. Вот ты где.

Я поднял голову; у самой кромки рва стоял Льомпарт и широко улыбался.

– Женщины маори не такие любезные, как таитянки, – сказал он, – но тем не менее я нашел парочку красавиц, которые готовы раздвинуть ноги. Хочешь пойти со мной?

Но меня уже одолел непонятный страх. Вы когда-нибудь испытывали такое предчувствие? Я имею в виду, что иногда мы неожиданно понимаем, что́ должно очень скоро случиться. В тот раз ощущение было таким ясным и таким сильным, что, казалось, кто-то подталкивает меня в спину.

Некоторые ученые мужи утверждают, что предвестия – это просто суеверия и, соответственно, никакого значения не имеют. Они ошибаются. На самом деле предчувствия – это наиболее совершенные детища нашего рассудка. Я всегда считал, что наш мозг думает независимо от нашей воли, постоянно охраняет нас, тайно производя свои расчеты, раскрывая тайну. Предчувствие – это просто тот миг, когда наш разум наконец связывает различные незначительные элементы и их сумма раскрывает нам суть происходящего. И, боже мой, я неожиданно все понял и увидел настоящую причину моего нахождения в Новой Зеландии, в этом окопе маори, истинный смысл моего путешествия, этих бесконечных, бессмысленных скитаний в южных широтах.

Я посмотрел на Льомпарта и сказал только одно:

– Сальвадор, надо возвращаться на корабль.

Льомпарт знал меня достаточно хорошо, чтобы не задавать вопросов. Я вылез из траншеи, и мы пошли к берегу. Льомпарт заметил, что я молчу и с каждой минутой шагаю все быстрее и быстрее, раздвигая ветки, преграждающие нам путь, со все возрастающей яростью. Под конец я не удержался и пустился бежать.

Мы не остановились, пока не оказались на песке. И действительно, случилось кое-что плохое, кое-что очень скверное. Самое ужасное: «Индевор» отчалил.

Вдали еще можно было разглядеть паруса, которые медленно погружались за горизонт. Мы принялись бегать по берегу и орать, размахивая в воздухе шляпами. Все было напрасно, и мы это знали, но что еще нам оставалось делать? На самом деле еще хорошо, что нас никто не видел: мы, наверное, напоминали двух куриц, которые убегают, чтобы не попасть в суп.

Мне было ясно, в чем заключался корень зла: Бэнкс. Наконец-то он своего добился. Вспоминая всю историю, я ясно понял, что ни Кук, ни «Индевор» совершенно не нуждались в наших услугах. Как вы уже знаете, Бэнкс не мог перенести унижения, вызванного моим появлением в его идиотской ложе и моей наглостью на собрании, которое он организовал, когда я рассказал о Деттингенском сражении. Он затаил обиду, гораздо более глубокую и опасную для меня, чем я мог себе вообразить. Бегая по берегу, я вспомнил наш последний разговор: «Ну хорошо, monseigneur Сувирия, если хотите, можете оставаться здесь со своими новыми друзьями». Как бы то ни было, Бэнксу удалось убедить Кука сняться с якоря и оставить меня в Новой Зеландии. Как ему это удалось? Он просто нагло соврал, а маори превратились в его невольных союзников из-за своей дурной славы. Поскольку это был очень воинственный народ, Бэнкс, наверное, без особого труда убедил Кука, что они на нас неожиданно напали, или придумал еще какую-нибудь историю, в результате которой Суви-молодца и Льомпарта сожрало это племя милых людоедов южных морей. Я прекрасно представлял себе, как потный Бэнкс бежит по ступенькам трапа, изображая на своей физиономии ужас, и кричит: «Скорее, капитан, скорее! Поднимайте якорь, эти зеландские варвары наступают! Сматываем удочки, а не то они съедят нас на десерт!» И поскольку Кук был хорошим капитаном, он поступил точно так, как рассчитывал Бэнкс: решил принести в жертву часть, чтобы спасти целое.

Бэнкс, Джозеф Бэнкс. Убеждая меня принять участие в экспедиции, он с самого начала хотел просто избавиться от Девяти Знаков, который встал на его пути, от чужака, преграждавшего ему путь в высшее общество. Все было очень просто. Если Суви-молодец оставался на острове в краях антиподов, Бэнкс мог вернуться в Англию как выдающийся ученый и глава масонов, чье первенство никто не сможет оспаривать. И знаете, что было самое ужасное, самое трагическое и одновременно самое смешное в моем жутком положении? Бэнксу вовсе не следовало совершать это преступление: если бы он просто попросил меня убраться с дороги, я бы, естественно, послушался, потому что плевать хотел на все эти иерархические фокусы, на дурацкие дискуссии, на эти насквозь прогнившие верхи общества. Но людская неприязнь слепа, глуха и нема, поэтому Бэнкс не увидел, что я не искал никаких привилегий, не расслышал в моем голосе пренебрежения и подумал, что мне захотелось занять его место в обществе, и ему не пришло в голову высказать мне свои опасения. Если бы он поступил так, мы бы моментально решили этот вопрос по-дружески или, по крайней мере, мирно.

«Индевор» некоторое время плыл вдоль берега, и мы с Льомпартом бежали за ним по песку, пока высокие скалы не преградили нам путь. Наши силы все равно уже иссякли, да и никакого смысла продолжать бег не было. Льомпарт в отчаянии тяжело дышал. Они уплыли. И больше не вернутся.

– И что теперь будет? Что с нами будет? – Он повторил этот вопрос несколько раз, а потом опустился на колени у самой кромки воды. Когда волна касалась его ног, бедняга ударял кулаками по воде. Он горько плакал. – Почему? Почему они нас бросили? Что мы им сделали плохого?

Я чувствовал себя виновником его несчастья, потому что он отправился в это путешествие только из-за меня, но не знал, как его утешить. По его телу пробежала судорога.

– Сальвадор! – закричал я.

Льомпарт рухнул, и мне пришлось вытащить его из воды на берег. Я обнял его за шею и понял, что он умирает.

– Марти, – сказал несчастный, – ради чего мы жили? Ради того, чтобы умереть на этом диком берегу?

Я не мог сдержать рыданий. Льомпарт посмотрел вокруг, точно уловил какой-то сигнал.