Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 20)

Я вскочил с повозки, потому что моя душа исполнилась неописуемым восторгом. Любой клочок этой земли казался мне прекрасным – нет, более того, идеальным. Мои босые ноги не могли желать более чудного отдохновения, чем эта невысокая трава. Она была такой обыденной, такой уютной, и ее покрывала кристально чистая роса. Я пустился бежать, крича от восторга, раскинув руки в стороны. «Свят, свят, свят». Никогда не думал, что этот гимн мог относиться к пейзажу[16].

А теперь разрешите мне попытаться объяснить мою безумную радость, потому что подобное поведение требует более глубокого анализа, основанного на моем жизненном опыте.

Когда меня учили инженерному искусству, мне привили способность рассматривать любой пейзаж с точки зрения полиоркетики, то есть моего ремесла строителя и разрушителя крепостей. Стоило мне увидеть холм или овраг, ущелье или каньон, как мой мозг сам по себе и даже против моей воли начинал проектировать воображаемые крепости или планировать хитроумные траншеи. Но здесь нечего было защищать или покорять, а следовательно, никаких поводов для войны не существовало. Этот пейзаж делал совершенно ненужной мою профессию инженера, сводил на нет мои обязанности. Иначе говоря, я оказался в обстановке, которая позволяла мне перестать быть самим собой. Перед моими глазами открывалась не просто безграничная равнина, но мир и покой. Я упал на колени, отбросив всю свою историю, и впервые сказал себе: «Ты никогда не сможешь забыть падение Барселоны, но отныне оно осталось в прошлом». И зарыдал. Как это ни странно, от ран войны в Испании меня излечило не волшебное зелье, а самое простое и скромное создание природы – трава.

Цезарь еще не успел спешиться; сидя на коне, он объехал несколько раз вокруг меня, пока я, стоя на коленях, захлебывался рыданиями, и сказал наконец:

– Теперь я действительно вижу, что в твоей прежней жизни тебе нанесли такие глубокие и страшные раны, что по сравнению с ними твое искалеченное лицо – не более чем царапина.

Мне не хотелось обсуждать с ним мои сокровенные чувства, и я быстро сменил тему разговора. Несмотря ни на что, именно Цезарю я был обязан своим похищением, поэтому стал возмущаться и ныть:

– Мне уже опостылело это путешествие! Куда мы направляемся? И, куда бы мы ни ехали, скоро мы наконец доберемся до места?

– Мы уже приехали, – неожиданно ответил он.

Мы остановились недалеко от реки, которая медленно и плавно катила свои воды среди зеленого безбрежья. Русло реки изгибалось взад и вперед, рисуя на равнине причудливые петли, а в одном месте разделялось на два рукава, которые потом снова встречались, образовав островок, по форме напоминавший земляной орех. Он был так мал, что там едва могли бы поместиться четыре дома, но мы переправились туда, и Мауси с моей помощью разбила там нашу палатку. Собрав дров и привязав лошадей, поздно вечером мы развели костер, приготовили ужин и поели. Мириады звезд мерцали прямо над нашими головами, и мне казалось, что я могу без труда до них доплюнуть. И той ночью крошечный островок превратился для нас в идеальное убежище. Мы спокойно уснули все вместе, вчетвером, в палатке из шкур, осознавая, что нас защищает река, журчание вод которой долетало до нас, словно шепот стайки ребятишек.

Первые дни нашего пребывания на острове показались мне совершенно бесполезным времяпровождением. Безусловно, пейзаж поражал своей великолепной простотой, а воздух был первозданно чист, и, когда ты наполнял им легкие, у тебя создавалось впечатление, что несколько таких глотков могли заменить ужин, но, в конце концов, какого черта мы здесь сидели? Мое нетерпение вывело из себя Мауси, и она сделала мне выговор:

– Вы, fordekin, всегда куда-то спешите. По дороге ты все время ныл, что мы едем слишком долго, а теперь, когда лагерь разбит, ты жалуешься на эту стоянку. – Она обвела рукой окрестности. – Посмотри на траву. Ты слышишь, чтобы она роптала? Ростки травы неисчислимы, а ты один. Почему ты считаешь, что прав, а целая степь ошибается? – И продолжила властным тоном: – Почему бы тебе не сесть в сторонке и не заткнуться? По крайней мере, не будешь нам мешать.

Моя дорогая и ужасная Вальтрауд неожиданно во всем соглашается с мнением Мауси. Мне ее мировоззрение казалось слишком наивным и ребяческим, однако уже через три дня ситуация изменилась: появились другие люди.

Первыми приехали верхом два старика; как вы можете догадаться, индейцы. Они приехали на остров и спешились, не обращая на меня ни малейшего внимания. Гости показались мне одинокими духами, но, возможно, привидением для них был я сам. Цезарь торжественно приветствовал их и увел в палатку. Там они курили вонючие трубки, беседовали, а потом затянули свои бесконечные песнопения. («Хихи-яйе! Хихи-яйе…!» Могу вас заверить, что поют индейцы ужасно. И при этом могут часами драть глотки, словно загарпуненные моржи.) Немного погодя стариканы уехали восвояси. Они садились в седла в полном молчании с видом готовых к действию заговорщиков. Следующими гостями оказались три всадника, не такие старые, как первая пара; а потом приехали еще двое, отец и сын. Гости удалялись с Цезарем в палатку и без конца чесали языками. Мауси называла всех этих людей испанским словом, которое, естественно, было мне понятно: «касики».

Хотя, возможно, Суви-Длинноног и не обладал самыми блестящими мозгами своего времени, но убейте меня, если эти встречи не были дипломатическими приемами на высшем уровне, что мне совсем не понравилось. Поймите правильно: Суви-молодцу вовсе не хотелось оказаться в центре заварухи непредсказуемого масштаба. А дело к этому и шло, потому что наши гости были явно непростыми людьми. Любой мог заметить их гордые взгляды, надменно поднятые подбородки и то, как они разговаривали на равных со своим амфитрионом, Цезарем. Хотя жизнь индейских племен обычно основывалась на равноправии, было совершенно очевидно, что посетившие нас люди обладали определенным влиянием на своих сородичей и были, как уже сказано, касиками. Этим словом испанцы начали называть индейских вождей, а потом оно стало использоваться по всей Америке.

Моя дорогая и ужасная Вальтрауд, которая любит сплетни не меньше королевской прачки, спрашивает, о чем же говорили индейцы с Цезарем. Неужели ты не понимаешь, дурочка ты моя? Любой может догадаться, что Цезарь пытался сколотить как можно более обширную индейскую коалицию, и именно это внушало мне ужас. Я знавал инженеров и артиллеристов, кавалеристов всех войск, пехотных офицеров сотен полков и могу вас заверить, что, вне всякого сомнения, самое смертоносное оружие – это не пушки, ружья или сабли. Самое убийственное оружие в любом арсенале – это дипломаты.

Позвольте мне уточнить одну деталь политического устройства индейского мира: у них нет ни королей, ни правителей. Они не платят ни налогов, ни податей и подчиняются только членам своего рода, поэтому самыми авторитетными людьми являются те, чей жизненный опыт больше: ямаси уважают старость и ждут от стариков совета. Тем не менее власть старейших довольно ограниченна. Они не распоряжаются общественным имуществом, поскольку такового просто не существует, а занимаются только разрешением мелких споров в качестве уважаемого всеми трибунала. Никто среди ямаси не обладает абсолютной властью[17]. Таким образом, выдающиеся деятели среди ямаси получали власть не потому, что возглавляли какой-то правительственный орган, а благодаря своим личным качествам и должны были ежедневно отстаивать свой авторитет.

Как раз поэтому сама возможность появления такого человека, как Цезарь, была особенно удивительна. Этот исключительный человек заслужил уважение и почет тем, что проявил наилучшие качества во всех областях жизни племени ямаси. Он был храбрым воином, великолепным оратором, выдающимся дипломатом (в чем я с каждым днем убеждался все больше) и духовным лидером (как мне доведется понять в конце моего пребывания на этом островке). Как это ни удивительно, его можно сравнить с историческим Юлием Цезарем, который был одновременно верховным жрецом, сенатором, императором и диктатором. И здесь я хочу сказать несколько слов о Мауси, моей любовнице и сводной сестре Цезаря.

Как оказалось, она приехала с нами на остров вовсе не для исполнения домашних обязанностей. Мне и раньше было ясно, что между братом и сестрой существовали очень доверительные отношения, но, не понимая языка ямаси, я относил это на счет их родства. Но когда их разговоры стали для меня понятны, выяснилось, что Мауси служила Цезарю советчицей в политических вопросах. И этим дело не ограничивалось. Она позволяла себе одергивать брата, порицать его, упрекать и даже ругать. Мне всегда нравились женщины с сильным характером. Но, черт возьми, не такие норовистые! Однажды я спросил у Цезаря, почему он позволяет своей дорогой сестричке такие вольности:

– Зачем ты спрашиваешь ее совета, если она думает иначе, чем ты?

– Потому что она думает иначе, чем я, – ответил он.

Их главное расхождение состояло не в том, стоит ли начинать индейское восстание, а в том, какую стратегию выбрать. Мауси считала, что целью войны против fordekin должен стать возврат к ямасийским корням. Следовательно, она пришла к заключению, что ямаси могут выиграть войну, только если утвердятся в своих традициях, а не откажутся от них, и надеялась, что им с братом удастся, воззвав к общим для всех индейцев ценностям, объединить их на борьбу с заокеанскими угнетателями. Как нетрудно догадаться, Цезарь придерживался противоположных взглядов: многочисленные поражения индейцев в сражениях с европейцами убедили его в необходимости перенять знания и тактику каролинцев. Как писал Овидий? «…У врага надлежит поучиться». Я еще вернусь к этой теме, но пока скажу только, что эта черта Мауси заставила меня взглянуть на нее по-новому.