Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 18)
Как-то раз, сидя на камне на вершине холма за городом, откуда можно было созерцать суровый американский пейзаж, я грустил и предавался размышлениям, когда вдруг заметил приближавшегося ко мне мальчугана. Он казался несколько толще, чем другие индейцы его возраста, а волосы у него были смазаны каким-то черным жиром, хотя обычно дети ямаси ничего подобного не делали. Голову украшали косички, как у девочек в Европе, но индейцы часто причесывали так своих детей. В руках он нес большую кость, наверное оленью ногу, и сказал мне:
– Эй ты, с сегодняшнего дня ты будешь моей собакой. – Тут он кинул кость и добавил: – Чего ты ждешь,
В то время я еще не говорил на языке ямаси, но некоторые вещи понять нетрудно. Например, когда какой-то толстый и жестокий мальчишка хочет, чтобы ты изображал из себя шавку. Естественно, несмотря на свое грустное настроение, я захохотал так громко, что разогнал облака на небе. Это его взбесило, он подобрал кость, подошел ко мне и шарахнул ею меня по голове, как дубинкой! Тут мое терпение лопнуло. Я схватил хулигана, повернул его к себе спиной и наградил великолепным пинком в зад, подарочком от Марти Сувирии. Склоны холма, с которого я созерцал окрестности, было пологими, поэтому мой маленький толстый противник покатился кубарем вниз, вопя не столько от боли, сколько от возмущения, пока его жирные косицы развевались по ветру.
Мне кажется, что такое наказание не было чрезмерным. Если бы на Суви-молодце были его великолепные кавалерийские сапоги, черные и изящные, от моего пинка пацан улетел бы на луну. Но я был босиком и не пнул его по-настоящему, а просто столкнул вниз. На пологом склоне росла мягкая трава, поэтому он даже не ушибся. Одним словом, все могут со мной согласиться, что это самое легкое из наказаний, которое заслуживает мальчишка, посмевший бить незнакомого взрослого по башке костью какого-то животного. Так вот, случилось так, что этот маленький чертенок докатился до самой главной площади Покоталиго. Увидев его, все мужчины и женщины бросили свои дела, повернули головы в мою сторону и замерли, уставившись на меня. На самом деле ничего больше они делать не стали: ни угрожать мне, ни ругать меня. Просто все смотрели мне прямо в глаза, и это было страшно. Я не двигался с холма, не понимая, что я такого сделал и в чем меня обвиняют. И тут появился Цезарь. Он подошел ко мне медленным и величественным шагом, поднес к моему носу угрожающий палец и произнес несколько слов на почти правильном французском языке:
– Больше так не делай.
Сам Цезарь поручил этому маленькому чертенку высокую миссию следить за мной весь день, а в качестве компенсации за этот труд он мог творить со мной все, что ему заблагорассудится. А на языке ямаси «все, что заблагорассудится» означает именно это – «все, что заблагорассудится». Если он хотел обращаться со мной, как с собакой, мне ничего другого не оставалось, как лаять и вилять хвостом. А какая часть человеческого тела, по крайней мере мужского, напоминает хвост? Я, само собой разумеется, подчинился и делал это и кучу более унизительных вещей. В случае неповиновения этот чертов карлик лупил меня оленьей костью или опускал мою голову в реку для того, чтобы удовлетворить свое здоровое любопытство и понаблюдать за тем, как меняется цвет моего лица, когда я задыхаюсь. А иногда и того хуже: он ставил меня в кружок индейских девчонок, которые потешались над моими воплями, когда их пальчики щипали меня за яйца. (И не смотри на меня так, австрийская толстуха. А ты как думала? Что женщины по природе своей нежны и сердобольны? Если ты так думаешь, значит тебе никогда не приходилось встречаться с девчонками ямаси!)
Можно ли ненавидеть ребенка? У меня есть собственный ответ на этот вопрос: такого толстого дьявольского коротышку – конечно да! Подумать только, мой добрый приятель Руссо свято верил в чудеса педагогики! А мои мучения только усиливались благодаря своеобразной манере ямаси воспитывать своих детей.
Надо сказать, что странная реакция индейцев на мое поведение, когда я пнул этого мальчишку под зад, объяснялась скорее их изумлением, чем возмущением. Невероятно, но ямаси просто никогда не бьют детей. Они думают, что подобный поступок может совершить не какой-нибудь негодяй, а только сумасшедший. Индейцы даже не ругают своих отпрысков. Мне никогда не доводилось слышать, чтобы Цезарь повышал голос на ребенка, несмотря на свое положение и авторитет. В мире ямаси дети – это короли. (Тут моя дорогая и ужасная Вальтрауд напоминает мне, что это чадолюбивое племя закрыло глаза, когда работорговец увез трех малышей, которых ждала страшная участь. И на этот раз мне придется признать ее правоту. Но я прибыл в эти края как раз в тот момент, когда по вине каролинцев противоречия в стане ямаси до предела обострились.) Ужасно было то, что из-за индейского представления о детстве мне приходилось терпеть капризы десятилетнего мерзавца, которому доверили мою судьбу. И знаете, что было хуже всего? Что этим дело не ограничилось.
Однажды я увидел, как мой мучитель, этот дьявольский катыш жира, сидел на пне и горько плакал. По неизвестной мне причине мальчишка часто становился жертвой других пацанов, которые издевались над ним так же, как он надо мной. Как вы можете себе представить, самые нежные мысли, которые возникли в моей голове при виде этой прекрасной сцены, можно было выразить словами: «Накося выкуси, живоглот». Но в эту минуту откуда-то возник какой-то старикашка и закричал мне:
– Эй, ты! За что ты обидел
Я подумал, что ослышался. Мои познания в языке ямаси были, наверное, еще недостаточно хороши, потому что, насколько мне известно, у человека шестидесяти лет не может быть десятилетнего деда.
– Простите, это вы ко мне? – переспросил я.
– К тебе, а к кому же еще! – настаивал незнакомец. – Цезарь говорит, что ты – его раб
И тут он начал лупить меня своей палкой по бокам[15].
Кажется, это был единственный раз, когда я оказался на грани отчаяния: страшно далеко от родных мест, я пребывал в плену, среди врагов, а тут еще выяснялось, что я попал в лапы шайке безумцев. Эти люди всерьез считали, что у старикашек могут быть деды, которые даже еще сопли себе подтирать не научились. И это еще не самое плохое: поскольку мальчишка меня сторожил, оказывается, согласно их извращенной логике, на меня ложилась ответственность за все, что могло с ним приключиться. Как я уже сказал, в тот день мне хотелось броситься с какой-нибудь скалы и покончить со всей этой историей.
Однако от пребывания в плену можно получить огромную пользу: такое положение делает нас терпеливыми, независимо от наших желаний. А потому, хочешь не хочешь, мне пришлось целыми днями учить их язык, хотя бы для того, чтобы избежать побоев. Кроме того, я разработал наилучшую стратегию выживания: держаться как можно дальше от моего малолетнего мучителя, этого чудного «деда». Тот, кто тебя не видит, не может тебя мучить. Эта простая логика вынуждала меня прятаться в хижине Мауси, которая стала гораздо приветливее, потому что ей уже не приходилось заставлять меня заниматься любовью насильно: чтобы объяснить свое нежелание покидать ее жилище, я сам просил Мауси забраться со мной под коровьи одеяла. Я трахал ее раз за разом, а в перерывах улучшал свои познания в языке ямаси. Старая народная мудрость гласит: чтобы выучить язык, лучше всего иметь любовницу, с которой тебе нравится беседовать, и начальника, который будет тебя заставлять на нем говорить.
Так вот, у меня было и то и другое: индейская женщина по имени Мауси, или «цветок без лепестков», и отвратительный мальчишка, которого все, как это ни странно, называли Дедом.
Хотя понимание времени у индейцев ямаси сильно отличается от нашего, это вовсе не означало, что Цезарь обо мне забыл. Вовсе нет. Однажды утром, когда еще даже не рассвело, он неожиданно разбудил меня: «Готовься. Мы уезжаем». Он всегда выражался очень лаконично. Уезжаем? Куда? И кто уезжает? Цезарь сообщал тебе только то, что ты должен был знать, и только тогда, когда ты должен был это знать. Я заметил, что Мауси собирает вещи; очевидно, приказ распространялся на нее. Я вышел из дома. Единственным признаком начинавшегося дня была оранжевая каемка на горизонте. Кто-то уже приготовил четырех лошадей, и я занял свое место рядом с Цезарем. Мауси села на третью лошадь. Но для кого же была четвертая? Вот так штука: для Деда. Я попробовал спорить:
– Этот чертов коротышка тоже едет с нами?
Цезарь натянул повод и сказал:
– Он слишком толстый, а с нами похудеет.
Я страшно обиделся и спросил:
– Вы меня держите в плену несколько месяцев, отдали меня в рабство этому чертенку. По крайней мере, кто-нибудь может мне объяснить, куда мы едем и зачем?
Цезарь даже не взглянул на меня и сказал тоном человека, который предлагает друзьям приятную прогулку по окрестностям:
– Мы будем готовиться к войне с каролинцами, а потом захватим их города, сожжем и превратим в груды развалин. – И добавил: – Так мы навсегда освободимся от них и от их работорговцев.
Я молча проглотил слюну. И понял многое: его невозмутимость перед наглостью каролинцев, его бездействие. Из-за этого он не прибил Пьера и не помешал ему увезти трех детей Плакальщицы! Так случилось просто потому, что его планы еще не до конца созрели и он не желал выдать их врагу своим поступком, который был бы столь же справедлив, сколь бесполезен. То, что я счел равнодушием и низостью, на самом деле было проявлением самообладания, хитрости и дальновидности.