Альберт Калинов – Сказание об Иле (страница 43)

– Подождем ночи, а там все станет ясно.

Стемнело. На старой барже, где сейчас находились пойманная с чужим добром хозяйка, смотритель, трое крепких мужичков ― его помощников и та нахальная черноволосая женщина, вдруг стало тихо. Перестали разговаривать и те, что стояли у баржи. Среди самых стойких, что дождались сумерек, оказалась только одна женщина. Та, в фартуке, с той самой накидкой, из-за которой хозяйку и схватили. Накидке нашлось весьма сомнительное применение: скрученную, как выжатая половая тряпка, ее использовали в качестве пояса, который теперь красовался поверх фартука. Очевидно, это было сделано с целью удержать тепло. Женщина с нетерпением ждала суда. Она уже несколько раз объявила всем, что все имеющееся у «воровки» непременно достанется ей. А стояла она здесь и ждала того, чтобы узнать каким имуществом владеет воровка и не утаила ли чего.

– Посмотри-ка, Каяна, что там? – обратился смотритель к той черноволосой молодке.

Причиной внезапно наступившей тишины стала женщина, укрывшаяся с головы до ног под балахоном из листьев и шерсти. В руках она несла щенка, такого мерзкого и злобного, что казалось, он сейчас же выпрыгнет из своей плешивой шкурки, если хотя бы раз увидит собственное отражение. Темнота и женские руки скрывали щенка от случайных глаз.

Появление этой особы для собравшихся людей не было неожиданным, но все же заставило их сразу отойти подальше от баржи. Они рассыпались в разные стороны, как брошенный на пол горох, позабыв о планах и мечтах о чужом имуществе. И оставив после себя лишь шепоток:

– Кхарская ведьма…

Хозяйка увидела копну нечёсаных волос скрывшую лицо вошедшей.

– Уйди, – раздался голос той, которую тоуркуны называли ведьмой.

Голос был противный и походил на скрип старой корабельной доски, отдираемой от палубы.

Черноволосая нахалка, услышав эти слова, вся сжалась и подалась прочь с баржи.

– И вы пошли, – проскрипела вновь ведьма, очевидно имея в виду смотрителя и его людей.

Все быстро удалились, оставив хозяйку наедине с той, что скрывала себя под копной волос. Ведьма подняла голову, явив хозяйке повязку вместо глаз. Ее взгляд прошелся по всем углам баржи и остановился на напуганной женщине. Хозяйка, потеряв всякую власть над собственным телом, впала в сон, где странный голос заполнил собою все пространство. Вначале она пыталась бежать от него и намеревалась спрятаться, но голос не давал ей никаких шансов и настигал повсюду. Когда же этот всепроникающий голос стал ласковым и знакомым, хозяйка и вовсе потеряла власть над собой: это был голос ее пропавшего мужа. Он что-то спрашивал и спрашивал, она отвечала и отвечала. И было не важно, что спрашивал он не про нее, не про детей и даже не про их домишко, затерянный в лесу, а про незнакомого рыбака, которого она приютила в доме. Когда же хозяйка спросила у мужа, где же все это время он пропадал, голос внезапно стал чужим и незнакомым. Этот жуткий голос поведал ей судьбу мужа, а после приказал:

– Иди домой и молчи…

Через три дня, не помня себя, хозяйка добралась до своего домишки. Мул остался при ней. В припрятанной на груди тряпице позвякивали монеты. Навстречу вернувшейся матери высыпали радостные дети. Они быстро обступили мать со всех сторон и стали рыскать в поисках гостинцев. Найдя новую котомку, что была привязана на спине мула, ребятня обрадовалась и начала бороться за нее. Из дому вышла Илея с малышом на руках, она выглядела уставшей, но счастливой.

Найдя в котомке узорные пряники, сорванцы, проворно расхватав их, разбежались кто куда.

Вечером разожгли огонь; все, кроме все еще отсутствующего Сенаки, не сговариваясь, собрались у очага и накрыли стол, выложив на него все самое вкусное. Хозяйка же постоянно выходила из домишки, прислушивалась и вглядывалась в темноту. Некоторые из детей достали не съеденные, но обмусоленные ими пряники и принялись их грызть сейчас при всех, как можно дольше растягивая удовольствие.

– Бросьте их! В землю их! В огонь! – вдруг завопила хозяйка.

А затем набросилась на ошарашенных детей. Выбивая у них из рук и вытягивая из прожорливых маленьких ртов пряники, она тут же принялась топтать упавшие на пол куски ногами.

Испугавшись такого поведения матери, младшие стали хлюпать носами, а затем разревелись.

– Я погубила тебя! Предала! Разболтала все! – разрыдалась хозяйка, обратив свою истерику на Илею. – Голосом мужа меня прельстили! Они же вначале все про Сенаку, брата твоего, допытывались, а когда я им сказала, что не один он, что с ним девушка-чужестранка и младенец на руках… – Не договорив, несчастная схватила себя за космы и, причитая, принялась бродить от угла в угол. – Обрадовались они и перестали меня мучить. Рассказали мне про мир подземный, тайный, и говорили, что ты та, кто откроет им его. А главное, младенец, что на руках твоих, он обречен на заклание… Меня возьмут они в тот мир, и там не буду я знать страданий. Все будет новым для меня, да и мужа мне вернут, коль отдам тебя им и ребенка твоего. Но не сразу, а когда знак они дадут… и травку дали, чтобы подсыпала тебе в еду, а когда уснешь ты крепко, тогда и они придут. Пока же жить велели, как живу, не вызывая подозрений… —Хозяйка говорила, проглатывая слова. – А я поняла, что не люди они, у них нутро – чернь страшная, гниль одна… Прости меня окаянную! – И, всхлипывая, испуганно прошептала: – Беги. Прямо сейчас, потом уж поздно будет.

Видения. Мать и младенец

Никто не знал, как Илее было страшно, потому что была ночь и потому что она была в лесу, и только теплое дыхание ребенка вселяло в нее силы. Дочь Иля успокаивала себя мыслью, что она здесь не одна, что вот он, ее защитник, пусть даже пока спокойно помещающейся на ее руках и пахнущий молоком. Малыш спал, крепко уцепившись маленькими ручонками за отворот материнской рубахи. Он был сыт и безмятежен. Илея шла быстро, ей хотелось бежать, но бежать не получалось. Боясь разбудить сынишку, она даже во время остановок не выпускала его из рук.

Немногим ранее хозяйка, быстро собрав все необходимое в дорогу, отдала Илее и мула, но ночью в лесу тот совсем не желал слушаться новую владелицу. Он вдруг отстал, а потом и вовсе потерялся со всем тем, что было на его спине.

Руки Илеи отекли, она устала, и пришло время ненадолго остановиться. Илея выбрала большое дерево и прислонилась к нему спиной. На черном небе показался месяц. Ноги девушки подкосились. Силуэты ночного леса теперь не пугали ее, а убаюкивали шелестом листвы. Дочь Иля вспомнила верного друга и брата Сенаку и улыбнулась ― он хорошо придумал когда-то: «Если понадобится, вывеси на оглобле, той, что торчала из крыши домишки, старый сапог». Тому самому сапогу, что был прогрызен мышами и остался еще от мужа хозяйки, суждено было стать тайным сигналом об опасности. Про него Илея не забыла, и дырявый сапог уже занял свое место на оглобле.

Дочь Иля была уверена в том, что теперь именно за ней начнется охота. Сенака же не нужен будет им. Ребенок— вот их главный приз. Ее мальчик принят злыми силами за небесное дитя. Задуманный обман ей удался. Эта уверенность закрепилась в Илее после покаянного рассказа хозяйки.

Ища Илею, враги предполагают, что на руках ее младенец звездный. На это же надеялась и сама дочь Иля. Силы темные направить по следу ложному замыслила она давно. Надеялась отвести угрозу от колыбели звездной такой дорогой ценой. Поэтому перед своим побегом сказала хозяйке следующее:

– Когда вернется брат мой Сенака, скажи ему, чтобы не искал меня и не шел за мной, а шел к Улу и там ждал. Еще скажи, чтобы верил мне, как и раньше. И не забудь мои слова.

Хозяйка, заплакав, кивнула головой и повторила:

– Чтобы шел к Улу и верил тебе.

– Когда придут и спросят про меня те, что зло задумали, скажешь им, что разоблачен твой был обман и, взяв младенца, ушла чужеземка той же ночью, пока все спали.

Ночь была теплой, тихой, и только легкий ветерок иногда шуршал, как мышь. Илея прикрыла глаза.

Однако резко и почти сразу открыла их, услышав тяжелую поступь. К ее немалому удивлению наступило утро, Илея поняла что усталость сыграла с ней дурную шутку и она незаметно провалилась в сон. Она пожалела об этом и в страхе прижала сына к себе. От неудобства малыш захныкал, заворочался и стал просыпаться. Раздался треск веток. Из зарослей орешника, что рос под молодым деревом, показалась голова мула. Он, как ни в чем не бывало, без труда раздвинул своим неуклюжим телом засохшие и колючие стебли, и направился к девушке. Остановившись рядом, этот разбойник стал жевать траву прямо у ее ног. Илея перевела дух. Ноша была на месте, плетеный короб с помощью веревок крепко держался на левом боку.

– Ну и напугал же ты меня, разбойник! – Погладив теплую морду, Илея не преминула заглянуть в короб.

Достав из него кое-что из еды, девушка быстро принялась есть. Ее малыш окончательно проснулся и сразу прильнул к материнской груди.

Так прошли еще несколько дней. Где сейчас она? Далеко ли от жилища того, что на время приютило ее и стало домом? Наверное, она заблудилась… Дочь Иля гнала от себя как можно дальше плохие мысли, держа в голове главное: надо идти, ― и шла. Не знала, где окажется в следующий момент, ориентировалась по восходу солнца.