Альберт Калинов – Сказание об Иле (страница 38)

– Пусть спит младенец безмятежным сном, ― ответила Илея. ― Нет в том его вины, что волею судьбы, лишенный родителей своих, он оказался на земле. Пусть колыбель его останется нетронутой и руки жадные, и черные глаза, и голоса ваши льстивые никогда не нарушат его покоя. И этот мир народов, лесов зеленых, и неба синего, и рек, и гаваней прекрасных… пусть все это будет колыбелью для него.

– Ну что же… Я на этих землях закон и власть! Что нам какие-то отцы и матери чужих народов?! Решение принято, но выбор все же оставляю за тобой! А коли ты откажешь нам и в этом, то и последнего тебя лишу, отдам в жены самому уродливому из тех, что надзирают здесь. Может быть, ему? – И первый тоуркун указал пальцем на того, у которого была веревка на шее. ― Ты понимаешь, что ждет тебя тогда?

– Откуда же мне понимать такое? С детства я видела лишь родительскую ласку и любовь. День каждый встречал меня добрыми, приветливыми лицами. В Светлом Иле живут люди чистыми сердцами, и зло его обходит стороной. Вы над добротой моей смеетесь. Знаю, что на заклание волкам пойду, что будете вы мучить и над невинностью моей надругаетесь сполна. – Илея подняла голову, глаза ее налились слезами. – Простите мне, отец и мама, и, Светлый Иль, прости меня. Не увидеть мне больше вас и в дом родной мне не вернуться. И тот, которого люблю, прости меня. Мои глаза тебя забудут, я постараюсь так. Но в моем сердце будешь ты один.

Илея вдруг изменилась в лице, свет, отражавшийся с ее одежд, пропал, и в зале снова как будто все померкло. Присев, она разорвала на голени тесьму и не спеша сняла с нее колокольчик.

– Слез моих и мольбы вам больше не увидеть. Прежде дайте слово перед всеми, что не будет мести мне от вас, коль честным выбор будет мой. Должна я знать, что никто из вас не станет дочери Иля делать зло, коль выберу не его, но другого.

– Ну что же… Даю тебе такое слово. – утвердительно закивал первый тоуркун. – Даю.

– И я даю, – подтвердили двое других.

Встав в полный рост, Илея наконец подошла к тем, кто с нетерпением ждал ее выбора. Остановившись напротив того, что с изуродованным подбородком, молвила:

– Ты не из знатного рода, отец твой и дед, надрываясь, баржи таскали, а мать разделывала рыбу, и ты родился на разделочном столе среди рыбьих потрохов. – Отойдя от него, девушка подошла к Ехунту и встала напротив него:– Ты не из знатного рода. Твой отец оставил тебя маленьким мальчиком на чужом берегу, потому что был слаб ты и часто болел, так ты попал к рыбакам. – Наконец она подошла к тому, что сидел в центре: ―Ты, первый тоуркун, из знатной семьи, но… Ты убил двух младших братьев за то, что их, а не тебя любили родители. Тебе же доставались лишь их упреки. Одного любил отец, а другой ходил в любимчиках у матери. Подозревал отец, что вовсе не его ты сын, поэтому и не любил тебя, а для матери ты был бельмом в глазу и вечным напоминанием об ее ошибках. Родительское богатство тебе так и не досталось. И еще… у тебя никогда не будет сына.

От услышанного зрачки главного пожелтели и пропали за помутневшими белками глаз.

– Замолчи! – завопил он.

– Говорил ты про ворота и двери, скрытые от глаз, ведущие в подземные миры, что вам так желанны. Так вот, вижу я, что из вас никто тех врат не знал. Один лишь есть посвященный, и здесь он рядом. Выбираю я его! – Илея обернулась и показала рукой на тяжелую дверь. – Того, что на цепи в стене томится. Он ближе всех был к тайным тем мирам и охранял врата, держа их за печатью. Он из народа вашего, ведь так? И род его был честен и богат. Для вас он враг непримиримый. Но достойнее его здесь нет. Он добр, вы хитры, он верен, вы коварны, он защитник, вы разбойники, он служитель, а вы мятежники. Его я выбираю в мужья свои! Слышишь! Или отказывается верховный тоуркун от слов своих, что выбор за мною остается?

– Да верно ли поняли тебя мы, что говоришь ты нам сейчас о Хорзе? О том, что на цепи сидит там… – Первый тоуркун, словно не веря словам Илеи, вопросительно ткнул пальцем в воздух, указывая в сторону двери.

– Хорз… Теперь я знаю его имя. Да, пусть будет Хорз.

– Так ты говоришь, достоин только он тебя… – Первый тоуркун с презрением взглянул на девушку. – А знаешь, что на цепи сидит уже он год? И потерял тот хранитель и защитник облик человеческий, а может быть, и разум… Видели ли твои глаза его? То зверь, лишенный пищи. От голода он в плоть твою, возможно, вцепится зубами и будет рвать ее не хуже тех собак, что названого брата твоего уволокли. Помощи ему здесь неоткуда ждать. Весь род его давно под корень истребили, на земле осталась лишь одна сухая ветка – Хорз. Но и ее сломаем и в костер без сожаления бросим. – Первый тоуркун еще раз заглянул в лицо Илеи, ища на нем смятение и страх, но не было их. Тогда он вернулся к остальным и произнес:– Ты усомнилась в моем твердом слове? Ну что же… Пусть идет все так, как ты решила. Теперь моей вины перед твоим народом нет, и перед отцом твоим нет тоже. Сама судьбу свою решила. Сама и мужа ты себе нашла. – Он говорил, повернувшись к девушке спиной, а затем резко развернулся и крикнул: – Казним его мы, знай! Вдовой станешь прежде, чем солнце завтра появится над горизонтом. Меня отвергла?! – неистовствовал первый тоуркун. – Да что ты возомнила о себе, чужестранка? Глупая, решила нас перехитрить? – сказал он зловеще. – Живьем поджарим мы его, а после разыграем тебя в кости. И взвоешь ты, и приведешь нас к звездному младенцу. Но только не царицей, а рабой.

На пыльный пол дорожкой, ведущей от кораблика до места заточения Хорза, легли одежды волтнов и тумгеров. Выложив тропу из тряпок, ее облили чем-то черным и принесли тяжелую бочку, набитую камнями. С двух сторон у бочки имелся кривой рычаг.

– Музыку! Свадьбу будем играть! – заорал главный тоуркун.

Бочку едва смогли поднять на руки, а затем два тоуркуна стали медленно вращать рычаг. Раздался жуткий скрежет, и как-то постепенно невыносимые уху звуки преобразовались в ритм. Он глухо забил по стенам. Схватив багры, тоуркуны начали дубасить ими в такт, высекая искры из железных выступов корабля. От вибрирующего шума, распирающего весь зал, Сенаке стало совсем худо. Чтобы хоть как-то избавить себя от этого, ему пришлось сдавить голову руками, закрыв уши, он упал.

А в это время Илею шутовски подвели и поставили на дорожку.

– Ступай же, иди! Твой суженый ждет тебя. – Издевательски кланяясь, тоуркуны указывали ей на брошенные под ноги тряпки.

– Иди… Иди… Иди… – шептали и подталкивали Илею со всех сторон.

Сзади вспыхнул огонь, то тоуркуны подожгли дорожку из одежд, и пламя медленно стало пожирать брошенные под ноги тряпки. Оно угасало, как только первые оранжевые языки пламени подбирались к босым ногам Илеи. Несколько самых усердных тоуркунов, упав на четвереньки, очень старались раздувать его вновь, но тряпки лишь исправно тлели, но и только. Подгоняемая воплями тоуркунов, девушка пошла вперед.

– Дорогу невесте! – заорал кто-то впереди.

Зал наполнился едкой гарью. Люди закашляли. Процессия ушла, оставив после себя черную дорожку.

Косматый, истощенный, но не сломленный, он провел почти год замурованным в этой стене. Хорз сидел тихо, и лишь изредка железная цепь, прикованная к его ноге, издавала характерный металлический стук, и его мучители знали, что сотник жив.

Илея подошла ближе к стене, за которой томился узник, и, не поднимая головы, спросила:

– Берешь ли ты меня в жены, Хорз?

Стук железной цепи медленно приблизился и замолк где-то совсем рядом за стеной. В ожидании ответа воцарилась тишина.

– Беру, – последовал ответ из темноты.

– Он берет ее! – заорали рядом.

Стену разобрали, Илею взяв под локоть, завели вовнутрь и поставили рядом с человеком, напоминающим тень.

– Счастья тебе, чужестранка! – раздалось снаружи.

И тут же за спиной Илеи стали возводить стену.

Сенака снова припал к щели, Илеи не было внизу. Тоуркуны веселились там: пили, ели, а потом образовали большой круг и, взявшись за плечи друг друга, стали раскачиваться и что-то громко бубнить, чего рыбак вначале разобрать не мог. Но вот до его слуха дошли слова: «Откроются врата», а потом он разобрал «дева» и «дитя», и смысл этого «мычания» стал ему понятен. А вот уж к этому всему подключилась та скрежещущая бочка. Сенака упустил момент, когда в зале появились две огромные пещерные собаки. Тоуркуны, словно очнувшись от пьяной дремы, шарахнулись к дверям, но та оказалась закрытой изнутри, тогда некоторые из них попытались схватить багры, но псы, опередив их, обошли гуляк с двух сторон, тем самым отрезав путь к их цели. Собаки ходили кругом, не сводя своих хищных глаз с тех, кто сбился в кучу в центре зала, и время от времени оскаливали морды, показывая людям желтые, как оголившаяся кость, клыки. Один из тоуркунов, маленький и юркий, улучив момент, бросился к баграм, но зверь оказался быстрее. Раздался истошный вопль, и растерзанное тощее тело было отброшено в сторону. Собака довольно вернулась на место, и жуткая игра продолжилась. Еще через какое-то время из толпы окруженных тоуркунов вперед пробился тот, что с изуродованным подбородком.

– Отойдите! Назад! – скомандовал он. В его руке был кусок хорошо прожаренного мяса.

Наконец все придвинулись к центру поплотнее, оставив смельчака одного. Тоуркун стал осторожно приманивать собаку, она вильнула хвостом. Показав псу кусок мяса, тоуркун бросил его. Собака опустила морду и слюняво облизнулась. Стоящие в центре немного успокоились и одобрительно закивали головами.