Альберт Иванов – Летучий голландец, или Причуды водолаза Ураганова (страница 22)

Шагнул за корму и прыгнул.

Но не один. Заодно прихватил и девушку. Уж на это и краешка моего сознания хватило. У этих наследников Казановы, видать, искаженное представление о нашей сознательности. Нашему человеку и капли ее достаточно, чтобы всегда помнить нерушимую заповедь: сам погибай, а товарища выручай. В моем случае роль товарища выполнила синьорина. Отмечу, что человек в черном звезд с неба явно не хватал: прыгать-то он приказал, но не уточнил, дурень, одному или вдвоем. Сам он, при своем идеалистическом воспитании, наверняка бы один прыгнул.

В воде водолаз как рыба! Поддерживая кричащую девушку левой рукой и мощно загребая правой, я ринулся навстречу спешащему мотоботу.

Казанова-правнук бешено разворачивал свою лодку, чтоб устремиться за нами, вернее, за девушкой. Не знаю, на что он рассчитывал. Будь он самым развеликим экстрасенсом, все равно бы его единоличной воли не хватило на целый коллектив наших матросов — железных ребят. Один Нестерчук еще тот орел! В огне не горит — при давнишнем пожаре в сиднейском порту, в воде не тонет — в гамбургском подвале, сквозь медные трубы прошел — десять похвальных грамот, да еще на кларнете в матросском оркестре играет!..

Но встретиться с боцманом с глазу на глаз человеку в черном не удалось. Разворачивая на полном ходу моторку, он так врубился в неприметную черную сваю для причалки гондолы — не я же был за рулем, — что со звоном влетел в окно какого-то заброшенного дома, заодно взяв с собой рулевую баранку.

Нас спасли. То есть не спасли, а вытащили из воды. Я мог бы с ней хоть до Сан-Марко плыть!

Девушка, ликуя, со слезами на глазах расцеловала меня, а потом — почему-то и боцмана. Нестерчук только крякнул с таким выражением на лице, когда хотят сказать: «Повторить!» — и гордо провел рукой по усам.

— Только жене ни гугу, — предупредил он.

Из разговора с девушкой выяснилось, что человек в черном — международный авантюрист, обладающий парапсихологическими способностями. Говорят, может взглядом ложки гнуть. По-моему, загибают. Но что со способностями, этого у него не отнимешь, по себе знаю. Девушка — из семьи известного коллекционера старинных картин. И наш авантюрист надеялся сорвать за нее хороший выкуп. В противном случае… Впрочем, противный случай нашел его самого.

Разумеется, недальновидные люди могут сказать, что мне повезло. Но и везет ведь не всякому. Я же не растерялся? И прямо скажу, самонадеянный человек в черном и не подозревал, что у меня была масса возможностей выкинуть его самого за борт или выпрыгнуть вместе с ним. Но в первом разе — я опасался, вдруг он утонет; во втором — как оставить девушку одну на мчащейся лодке. Во всяком случае, и без помощи со стороны я нашел бы нужный выход. Просто появление друзей-товарищей лишь ускорило благополучную развязку. Не я, теперь-то сразу видно, — авантюрист не знал, с кем связался!

На обратном пути мы сообщили первому же патрульному катеру о криминальном происшествии и передали девушку с рук на руки. Пусть разбираются сами, это их внутреннее дело. Адрес прадеда Казановы, если не престижная брехня, известен, нынешний адрес правнука — также; тот мрачный дом с выставленной рамой. А еще мне больницей грозил, теперь она ему самому пригодится!

Девушка улетала на катере и махала рукой. Считаю, исключительно мне.

Если б не я…

Вы, наверное, думаете: откуда у меня такая упорная уверенность, что я мог не раз выбросить человека в черном за борт? Ответ очень прост. Когда я, пытаясь избавиться от чужой воли, начинал думать о жене и детях, все чары экстрасенса снимало как рукой. Я это неожиданно обнаружил во время погони и только ждал подходящего случая действовать. И, в принципе, скажу: на кого-то надейся, а сам не плошай.

Свежий венецианский ветер дул нам в лицо… Огромной, надкусанной, каменной баранкой — по-моему, я где-то читал? — вдавался прекрасный город в море. Невозмутимо взирал с каменной колонны на площадь Святого Марка бронзовый крылатый лев…

Странно, что Казанова-правнук хоть в чем-то не обманул: за часовую прогулку, со всех, правда, чохом, взяли столько же лир, сколько их полагается в пересчете на пятьдесят долларов. Ни на цент меньше. Хотя боцман божился мне, что они наняли мотобот всего пятьдесят минут назад.

Вот вам и пресловутый итальянский сервис.

КОЛОДЕЦ

Бывали мы и в Португалии. В такой славной и провинциальной по духу столице Lesboa, по-нашему Лиссабоне. Он стоит на холмах, настолько высоких, что подчас приходится подниматься или спускаться из одного района в другой на специальных лифтах. Один из них построен даже по проекту Эйфеля, знаменитого своей Эйфелевой башней в Париже. Одновагонные трамвайчики с маленькими колесами спереди и огромными сзади, как собаки, припавшие только на передние лапы, фантастически карабкаются на крутые подъемы. А между холмами, в низинах, простираются прямые улицы вроде главного проспекта, да и тот постепенно ползет вверх к площади Маркиза Помбала, свысока посматривающего на центр города. Повсюду уличные торговцы, ряды барахолок, а на любом пустыре португальские пацаны гоняют в футбол.

Вообще столица выглядит бедновато в отличие от соседних вылизанных, свежеокрашенных приморских городков для туристов, приезжающих покататься, стоя на досках, по тугим волнам океанского прибоя.

Об этом мы и говорили с одним американским матросом в портовом кабачке, где телевизор подвешен прямо над входом, а в глубине режутся в карты. Я сидел за чашечкой кофе, американец — за стаканом джина со льдом. Джон, по-нашему Иван, между прочим, рассказал мне поразительную историю. Подобную даже я впервые слышал! Сам он из простой рабочей семьи. Много лет назад, во вьетнамскую войну, дезертировал из армии агрессора (сознательный человек!) и сначала скрывался здесь, в Лиссабоне, куда его занесла нелегкая судьба на попутных пароходах. Парень он крепкий, умеет руками работать, а не только головой: то грузчиком, то рыбаком, то сборщиком фруктов исколесил нею страну. А напоследок устроился на мысе Рока, недалеко от Лиссабона, — ходил и продавал приезжим гербовые свидетельства, два доллара за штуку, о том, что — имярек — сподобился побывать на самой западной точке Европы. Работал он на хозяина лавочки, торгующей, помимо тщеславных свидетельств, открытками и прочей бумажной чепухой для туристов.

Жил он, конечно, не в гостинице, а в одном старом заброшенном форте, подвесив себе гамак под стропилами уцелевшего куска крыши. Когда по ночам листы железа гремели над головой, ему порой казалось — опять звучит канонада, и Джон вскакивал с ужасной мыслью, что вновь очутился во вьетнамском окопе. «Слава тебе, господи!» — успокаивался он и снова засыпал.

Местные жители считали его чокнутым. Обросший, как хиппи, вечно босиком, он был под стать своему заброшенному жилью, которое избегали крестьяне-издольщики из-за дурной славы. Местечко действительно было мрачным. Каменный форт простирался и в ширину и в глубину запутанной сетью полуобвалившихся подземных ходов вплоть до выхода к морю. По двум этажам, врываясь сквозь бойницы и разбитые проемы окон, завывая, шастал морской ветер, и там, куда он постоянно бил, отложилась на перегородках соль…

Но после войны в тропиках Джон считал эти каменные джунгли райским уголком. Сюда никто не совался, хотя бы из боязни запросто сломать ногу даже ясным днем, и это вполне устраивало Джона. Он вообще держался подальше от местного люда, особенно от властей. В стране тогда была диктатура, и его могли — чем черт не шутит! — выдать дядюшке Сэму. Поэтому Джон, плохо знавший португальский язык, и вообще от греха подальше, притворялся глухонемым. Если о чем-нибудь спрашивали, только мычал да еще показывал на уши. Такой, знаете, увалень, безобидный чудак. А сам себе на уме: ждет, когда война кончится. Главное, переждать. И о’кэй! Время — не деньги, время — жизнь.

Так вот спокойно тянулись деньки и месяцы. И однажды…

Джон ночью проснулся от каких-то стонов. Ветер, что ли?.. Прислушался: явно человеческие стоны и всхлипы отдаленно пробивались из развалин форта.

Джон зажег толстую свечу и, прикрывая ее красными от огня пальцами, двинулся по извилистому ходу. Он хорошо знал форт, весь облазил не раз, и шел уверенно, не боясь оступиться. Сквозняк шевелил пламя, и мохнатые тени метались по стенам и потолку. Стон и плач становились слышней…

Он выбрался к знакомому колодцу, выложенному замшелым пористым камнем наподобие кирпичной кладки. Старинный колодец был очень глубок. В свое время Джон смазал ржавый ворот, намотал на подъемный барабан метров тридцать толстой веревки и каждый день опускал вглубь звонко стучащее о стены ведро, чтобы достать чистой и холодной подземной воды.

Стон доносился откуда-то снизу, прямо из колодца, усиленный этой каменной трубой, которая глухо вздыхала и дышала, будто живая. У него волосы зашевелились на голове. Но, может быть, от сквозняка…

Не знаю, как бы я поступил на его месте. Наверное, так же, как он.

Джон укрепил горизонтально свечу в трещине кладки, у края колодца, и, жалея, что нет фонарика, полез вниз. Спускаясь на веревке и ловя босыми пальцами ног выщербины в стенах, он видел горящую свечу и вверху, и далеко внизу, где отражалась макушка колодца, и вскоре его охватило жуткое ощущение: спускается он или поднимается неведомо куда ногами вперед. Только тающий воск, горячо падающий на руки и голову, поддерживал в нем чувство реальности — верх там, значит, он все-таки спускается. А стоны и всхлипыванья звучали все громче и отчетливей…